Моисей опустил взгляд, голос его задрожал:
— Что ты предлагаешь делать?
— Ничего. Не давай единому Богу никакого облика — так каждый скорее поверит, что Бог внутри него живет.
— Да ты что, Иофор? Как можно без облика? Нет такого народа, где боги не являли бы свой образ людям. Что же евреям единственными быть?
— Это твоя мечта, Моисей, сделать израильский народ избранным, чтобы каждый еврей мог свободу познать. Чего же сейчас от задуманного отходишь, почему на других оглядываешься? Хочешь создать, чего до сих пор не было, так не бойся свое, ни на кого не похожее, придумать.
Моисей упрямо затряс головой:
— Нет, Иофор. Без священной статуи нельзя. Иначе кому жертвы приносить, священный фимиам курить? В чью честь храмы возводить? Люди должны в ужас приходить от одного облика грозного Господа.
— Молод ты еще, Моисей, не понимаешь, что самый страшный образ не пугает так, как неизведанное, простому человеку недоступное.
Моисей негодующе стукнул по ладони:
— В конце концов, Иофор, я здесь верховный вождь — мне и решать.
— Я не спорю, только говорю, что большую ошибку совершаешь. Еще попомнишь слова мои.
Моисей покраснел, но сдержался и лишь ледяным тоном отрезал:
— Спасибо за совет, но в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Думаю, дальше сам справлюсь.
— Как скажешь, Моисей…
В тот день Аарон, как обычно, глядел в сторону лагеря. Елисавета должна была вот-вот появиться. Солнце клонилось к закату, расцвечивая горы вокруг яркими огненными сполохами.
Где же она, почему задерживается? Не случилось ли что?
Вдруг маленькие ладошки закрыли глаза Аарона. Тотчас на лице появилась улыбка, тревожное настроение вмиг улетучилось. Он нежно взял руки Елисаветы и легонько потерся о них щекой. Девушка отдернулась и засмеялась:
— Колючий!
Аарон одним прыжком вскочил на ноги и обнял Елисавету, нос привычно прижался к лицу возлюбленной, вдыхая аромат розового масла.
— Опять? Сколько ты отдала на этот раз за царские благовония?
Елисавета мягко отстранилась:
— Какая разница, Аарон. Ведь это для тебя.
Они простояли, обнявшись, еще несколько минут, потом Аарон почувствовал, как просыпается голод.
— Что ты принесла сегодня?
Юный сотник с жадностью накинулся на нехитрую снедь. Пресный хлеб казался вкуснее любых лакомств со стола фараона. Ведь был приготовлен Елисаветой, его Елисаветой!
Девушка, по-прежнему улыбаясь, смотрела, как Аарон поглощает одну за другой лепешки, запивая чистой водой. Заходящее солнце опять золотило темные волосы. Только лицо на этот раз казалось не румяно-розовым, а бледно-белым, словно залитым свежесдоенным молоком.
— Что нового в лагере? — спросил по привычке Аарон.
Елисавета не ответила. Она смотрела, не моргая, на юношу и улыбалась в пол лица.
Внезапно сердце Аарона похолодело. Что-то было не так, неправильно. Через миг он понял: на смертельно бледном лице Елисаветы проступала не улыбка, а гримаса боли.
Возлюбленная тихо ойкнула и завалилась на бок.