— Аарон, прошу тебя — остановись. Гнев слепит тебя, не понимаешь, что делаешь. А вдруг добьешься своего, и половина израильтян тебе поверит? Что тогда? Брат на брата, сын на отца? Ты этого хочешь?
— Если так и случится, то не по моей вине. Уже просил тебя, повторю еще раз. Моисей, уйди из лагеря израильского. Тем не дашь кровопролитию свершиться. А останешься — на тебе будет тяжесть душ загубленных. Имеешь время до вечера. А если до заката солнца лагерь не покинешь — пеняй на себя. Я тебя предупредил.
Гнев заклокотал внутри Моисея, захрустели сжатые с силой кулаки, скулы резко выделились на покрасневшем лице. Вождь кинул испепеляющий взгляд на Аарона, но сдержался, не сказал ни слова в ответ. В стороне внезапно раздался испуганный вскрик, и только тогда Моисей заметил, что Мариам все это время пристально наблюдает за ним. Побледневшая сестра Аарона не сводила с израильского вождя взора, полного отчаяния…
Через полчаса верные сотники вновь сошлись у шатра Моисея.
— Что делать будем с Аароном? — спросил Симеон. — Думаю, словами его не остановить. Он человек упрямый: если что в голову втемяшил, будет до конца на том стоять.
Махли задумчиво поглаживал бороду тремя пальцами:
— Но и не предпринять ничего тоже нельзя. Аарон пока своего не добьется, не успокоится.
Махли и Симеон в упор смотрели на Моисея.
Неужто и они подумали об этом?
— Нет, мы не можем, — Моисей сам удивился, как неуверенно задрожал его голос.
Друзья молчали.
— Мы не можем просто взять и убить его, — как тяжело произносить жестокие слова вслух. — Аарон ведь один из нас. Благодаря ему мне удалось убедить израильтян уйти из Египта. Вспомните, как он помогал навести порядок в лагере. А как он вел отряд по дну морскому! Ведь это наш верный Аарон! Что же такое творится?
Махли и Симеон по-прежнему молчали, но их пристальные взгляды будто кричали, разрывали голову Моисея изнутри. Он понимал, что сотники правы. Оставить Аарона на свободе слишком рискованно, а бросить в темницу невозможно — не было в израильском лагере ни тюрем, ни подвалов. Оставалось только одно, но Моисей отчаянно сопротивлялся явному решению.
Во внутреннем мире стоял полумрак, как бывает по утрам, когда солнце поднимается в тумане. Тогда тьма не сразу исчезает, а долго еще цепляется за влажную серость, что висит над землей. В пустыне жаркой такого почти не случалось, но в горах не раз доводилось Моисею бледный восход встречать.
Воин уже ждал, по привычке покачиваясь на носках. Руки за спиной, взгляд прямой и презрительный — словно и не уходил никуда с прошлого раза.
Моисей принял вызов и уставился в упор на Воина. Тот только усмехнулся:
— Молодец, набираешься опыта и не боишься уже открыто в глаза смотреть. Так почему не желаешь истины очевидные признавать? Зачем меня зовешь, если и так все знаешь?
Моисей замотал головой:
— Нет здесь ничего очевидного. С чего вы все решили, будто нет выхода другого, кроме как Аарона убить?
— Потому что настоящий вождь к друзьям с другой меркой подходит. И судит их куда строже, чем людей обычных. Посмотри, кто может беды больше принести, если недоброе задумает: Друг или Враг?
Моисей напряженно молчал, не отводя взгляда.
— Зря ничего не говоришь. Ведь понимаешь, что прав я, но упрямо не хочешь вслух сказать, что Друг может быть в тысячу раз опаснее. Он знает и Силу твою, и Слабость. Ему другие люди верят, потому что знают, что Друг он тебе. Но главное, ты ему доверяешь полностью. К Врагу никогда спиной не повернешься, всегда начеку будешь, а от Друга удара коварного сзади никак не ожидаешь. Мне ли тебе об истории рассказывать? Все великие фараоны, что жертвами заговоров пали, были друзьями своими преданы.
Моисей настойчиво смотрел на Воина, глаза болели от острой рези, по щекам текли слезы, но он упорно не отводил взгляд. А в голову впечатывались суровые слова Воина:
— Помни, если только заподозришь, что Друг не Друг тебе боле — бей без пощады. Иначе поплатишься жестоко за минуту слабости.
Сырость внутреннего мира сменилась слепящим блистанием полуденного солнца.
Махли и Симеон напряженно глядели на Моисея, точь-в-точь, как он только что на Воина. Верные друзья ждали ответа, и Моисей понимал, что не может проявить нерешительность перед теми, кто предан до конца.
Вождь медленно кивнул:
— Как ни горько признавать, но правы вы. Не вижу выхода другого, кроме как от Аарона избавиться…
Хорошо, что плотные шкуры пропускали совсем мало света в шатер.
Слишком уж радостно сиял бог Ра на ослепительно голубом небе. Ведь наступал третий месяц Шему — самый сухой и жаркий. А еще — самый яркий в целом году. Пустыня вся желтая в бурых точках камней, словно мех холеного гепарда. Горы — жгуче красные, с синими крапинами голых скал. У подножия, вокруг источников — зеленое царство длиннолистого сикомора. Пройдет всего месяц и все пожухнет, пустыня покроется однообразной коричневой коркой, скалы посереют, а горы будут выглядеть буро-рыжими. Но это позже — сейчас природа наслаждалась кратким мигом, когда все живое находилось на пике красоты и расцвета. В такие дни люди чувствуют всемогущество, ниоткуда приходит беспричинная уверенность, что всё будет в порядке, и что все будут счастливы долго-долго, если не всегда.