Только Себастиан Шнемилх – единственный в классе – пропускал мимо ушей россказни про Гезину Волькенштайн.
Он, как обычно, подошёл к нам на большой перемене и предложил поменяться бутербродами.
Отец Себастиана был мясником, поэтому ему всегда давали хлеб с толстым ломтём колбасы. А Себастиан колбасу терпеть не мог.
У меня же обычно были бутерброды с сыром и кружками маринованного огурца. Так что я охотно с ним менялась.
Развернув свой бутерброд, я обнаружила на сыре сложенную записку. Я поспешно сунула её в тетрадку и протянула бутерброд Себастиану.
Когда он ушёл, я достала записку. Старинным почерком с завитушками на бумаге было написано моё имя. Дрожащими руками я развернула листок и прочитала:
ПРАВИЛА БЕДОКУРИИ:
Мерлюша, дружочек…
Странно. Как Гезина Волькенштайн узнала, что случилось прошлой ночью? Она же сама сказала, что нас покусали комары. А о клыкастых троллях и речи не было, не говоря уж о Бедокурии. Это наш с папой секрет. Мама всегда называла нас заговорщиками и, вскинув голову, выходила из комнаты, когда папа нам что-нибудь рассказывал. Название «Бедокурия» тоже придумал папа. И Мерлюшей меня только он называл. И что означает эта фраза: «А в беде не позабудь: всех погубит средний путь!»?
Я сидела за стеной, воздвигнутой Зое Зоденкамп, и трясла головой. Но напрасно: мысли не желали приходить в порядок. И я не могла разгадать эту загадку.
Я читала и перечитывала записку, пока не затвердила правила наизусть. Буквы начали расплываться, я закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть. А когда открыла, передо мной лежал чистый лист бумаги. Буквы исчезли…
Перья зимородка
Если бы папа не уехал…
Если бы маме не приходилось работать по ночам…
Если бы Гезина Волькенштайн не была нашей соседкой…
Если бы я не потеряла радиоприёмник… тогда…
Тогда бы мы ни за что не открыли во второй раз чёрную дверь в Бедокурию.
Тот вечер начался точно так же, как предыдущий. Мы сидели в пижамах перед телевизором и жевали бутерброды, пока пучеглазые салиносы защищали Страну Жвачки. Вдруг рядом с нами появилась фрау Волькенштайн с пультом. Она нажала кнопку и выключила телевизор. На ней была вязаная кофта лососёвого цвета, пушистая, словно из нежных перьев фламинго – тех птиц, что стоят возле пруда у входа в зоопарк. Глаза её на этот раз были тёмно-зелёными, как вода в том пруду.
– Ну, помогли вам перья зимородка? – поинтересовалась фрау Волькенштайн и пристально посмотрела на меня, словно видела насквозь.
Я вздрогнула. Совсем забыла про перья!
– Похоже, что нет, – сказала фрау Волькенштайн многозначительно. – Что ж, когда забываешь о помощниках, вряд ли они тебе помогут. Они остаются невидимыми и бесполезными. Запомни это, Мерле.
– А я не забыл про перо! – выкрикнул Мориц. – И оно мне помогло! Никто меня не толкал и не пихал. Все место уступали.
Он прямо-таки сиял.
Фрау Волькенштайн рассмеялась и торопливо погладила его по голове.
– Пожалуй, лучше вам сегодня взять с собой перья в кровать. Тебе тоже, Мерле, – сказала она.
В кухне нас ждало какао с холодной шапкой взбитых сливок. Оно было ещё лучше, чем вчера. Словно со вкусом утешения и надежды. Вкус напоминал о папе, о солнце и о снеге.
Фрау Волькенштайн пожелала нам спокойной ночи, и мы с Морицем сразу заснули. Хотя я догадывалась: эта ночь наверняка ничего хорошего нам не сулит.