Айла склонилась над гитарой, всё ещё с закрытыми глазами, сосредоточившись на своей песне и больше ни на что не обращая внимания. Микрофон кружился в воздухе где-то между её лицом и резонаторным отверстием гитары.
Марф колдовала над панелью управления, а рой на экране полностью заслонил небо, которое то и дело вспыхивало ярко-белым.
Вдруг изображение исчезло и вместо него появился диктор новостей в телестудии. Видимо, его начальники решили прервать прямой эфир. Они же хотели доказать, как опасны и вредны эмоции, но происходящее выглядело совсем иначе.
Красиво.
Умиротворяюще.
Поэтому они выключили камеры. Мы побеждали.
Айла была уже на третьем куплете, и хотя запах бензина ещё чувствовался, его постепенно вытеснял букет жимолости и мяты. На проигрыше после третьего куплета Айла открыла глаза. Она увидела, как я радуюсь, и улыбнулась мне в ответ.
И тут в нас попали.
Видимо, от этого наше инерционное буферизирование перестало работать, потому что меня вдруг отбросило в сторону. Я врезался в кресло, отчего бок пронзила дикая боль, и плашмя упал на пол.
А потом в нас снова попали, и мы ухнули вниз.
26. Смерть на сцене
БЗ-З-З-З-З!
БЗ-З-З-З-З!
Я лежал на полу, скорчившись от боли. Где-то поблизости жужжало электрическое ограждение.
Окна всё ещё были закрыты жалюзи, и в капсуле горела аварийная лампочка, заливая кабину блёклым зелёным светом.
Рой снова разъярился, и до нас доносились его крики. И запах бензина. Я встал на колени. Всё тело ломило. По полу растекалась кровь – и, похоже, не только моя. Ноги сестры торчали из-за кресла. Я подполз к ней.
– Айла? Айла!
Она подняла голову: на виске жуткая рана, волосы запачканы кровью. Айла приоткрыла глаза и прищурилась, пытаясь меня разглядеть.
– Мм…
Её глаза снова закрылись, а голова опустилась.
БЗ-З-З-З-З-З! БЗ-З-З-З-З-З!
Крики становились громче, а жужжание – чаще. Рой совсем разошёлся.
– Айла? Ты ещё можешь петь?
Её веки дрогнули.
– Айла!
– Гх-х…
– Вставай, пожалуйста!
Айла не ответила. Ну, по крайней мере, она была жива.
БЗ-З-З-З-З!
БЗ-З-З-З-З!