— Так и говорим — ответили крохотные Шевыревы, без команды остановились, как по команде, откашлялись, сплюнули и заявили Дроздову: — Теперь давай давай
Дроздов дал дирижерский взмах, крохотные Шевыревы снова двинулись по кругу, и снова ни звука.
— В чем дело, черт побери?
— Мы забыли высморкаться
— Валяйте! Может быть, вы все забыли еще что-нибудь сделать?
— Пока что ничего не забыли давай давай
— И-и-раз! И-и-и-два! И-и-и-три!
Шагая по кругу, крохотные Шевыревы все тем же странным, не песенным, не декламационным, но и не разговорным голосом громко произносили:
Мы песчинки мы капли мы снежинки
Нас много
Мы пустыни мы океаны мы метели
Нас много
Мы молекулы мы листочки мы клеточки
Нас много
Мы камни мы деревья мы люди
Нас много
Мы живые мы мертвые мы живые и мертвые
Нас много
— Ну и что из этого? — спросил Дроздов, утомившись от непривычной для него дирижерской деятельности.
— Все из этого — ответил ему хор все тем же голосом одного человека, сию минуту пропустившего сто пятьдесят граммов.
— Черт с вами, откашляйтесь еще раз! Быстренько!
Голос откашлялся.
— Высморкайтесь! Вот так. Давайте дальше. Раз, два, три, четыре, пять...
— Мы раз два три четыре пять — подхватил круг крохотных Шевыревых и, замаршировав в том же безукоризненном порядке, продолжил дальше: — Мы семьдесят семь триллионов плюс эн в тысячной степени
Мы бесконечность даже если из нас извлекут корень тысячной степени
Мы это мы потому что нас много
Нас много потому что это мы
Нас много
— Слушайте все, — сказал Дроздов, когда закончился и этот куплет, — слушайте, ребята, а куда бы мне от вас деваться?
— А зачем тебе понадобилось куда-то деваться — ответили ему вопросом, опять-таки лишенным вопросительной и всякой другой интонации и даже знаков препинания. — Ты лучше подойди-ка к нам подойди дитя