— Вы странные!
— Ты странный ведь ты один а мы все
— А кто это «все»?
— Все это мы
— А кто это «мы»?
— Мы это все
— Скажите, как вас зовут?
— Нас много
— Вы добрые?
— Нас много
— Вы злые?
— Нас много
— Вы умные?
— Нас много
— Паршивцы!
— Нас много нас много нас много
Голос множества был ничем не примечательным голосом ничем не примечательного человека, с незначительной хрипотцой. Хрипотца соответствовала только что пропущенным ста пятидесяти граммам. Однообразная интонация все время была лишена каких бы то ни было оттенков, кроме разве служебно-возвышенного.
— Спойте какую-нибудь песню, марш или лирическую?! — попросил Дроздов.
— Мы не поем
— Ну, тогда продекламируйте. Из классиков или из современных поэтов. Кто вам больше нравится?
— Мы не декламируем
— Не может быть, вы такие дружные, такой безупречный коллектив!
— Мы не дружные мы не знаем друг друга
— Это удивительно!
— Мы все одинаковые и нам нечего знать друг о друге
— А почему вы все произносите совершенно одинаковые слова?
— Потому что мы все знаем слова только для всех
— Ну, если так, я буду задавать темп, вы же все будете произносить все слова для всех... Начали! И-и-раз! И-и-два! И-и-и-три!.. — Дроздов принял позу дирижера, вставил в глаз стеклышко, словно это был монокль, и стал взмахивать рукой, а весь ансамбль стал стройно, однако же совершенно беззвучно маршировать по кругу. — В чем еще дело? — требовательно спросил Дроздов: — Почему все молчат? Может быть, все хотят играть в бирюльки?
— Мы не хотим играть в бирюльки мы вообще не хотим играть мы хотим откашляться
— Так бы и сказали!