Ему даже и этого не показалось. Он просто так завопил, без всяких показаний.
— А я постарше тебя, товарищ Дроздов. И не позволю...
И тут настала тишина, о которую невозможно было не споткнуться, о которую споткнулся даже Шевырев.
Когда они перемолчали эту тишину, Дроздов сказал:
— Личные интересы для тебя превыше всего, товарищ Шевырев! Шевыревы еще до сотворения мира тормозили прогресс...
Шевырев тоже прислушался к тишине, должно быть, что-то очень немногое понял и попросил:
— Постучи еще раз?!
— Чудеса не повторяются, товарищ Шевырев.
И ради доказательства Дроздов все-таки постучал, и был звук, и эхо тоже было, а чуда уже не было.
Был срок наблюдений.
Термометр показывал 42,3° ниже нуля, а термограф 42,4°.
Барограф 804 миллибара.
Гигрометр 58 процентов.
Анемометр 9,8 метра в секунду.
Флюгер северо-запад.
Погода менялась.
Уже посвистывало где-то вверху, в порядочно всклокоченном небе, где-то гудело, откуда-то тянулась поземка, сгибая худосочную елочку.
Заметало рисунки пальм на снегу вокруг палатки.
Переходя от прибора к прибору, Дроздов невольно поворачивался спиной к ветру, был очень деловит, очень сосредоточен и очень быстр.
Но на мгновения он замирал, прислушивался: вдруг доносились к нему звуки — и стеклянные, и металлические, и по-человечьи грустные.
Ну, конечно! Это были отзвуки все того же звука и того же эха, которые недавно почти догнали друг друга под стеклянным куполом! Это и сейчас были краткие мгновения надежды и радости среди наступающей со всех сторон тревоги.
Прислушиваясь к ним, все еще можно было чуточку верить, будто тревога напрасна.
Но она не была напрасной.
Она была, она была, она была! Приближалась из своего недалека.
Вот уже где не требовалось ни малейшего напряжения слуха, чтобы услышать!
Мело.
Подсвистывало.
Гудело.
Дроздов подошел к рации, включил ее, а оттуда загудело так:
— Давай, давай, Лешка! Я — Любомиров — на приеме! Давай, давай!