– Я буду осторожна, – пообещала Марен.
Лишта тихонько вскрикнула и схватила её за руку.
– Они такие злые. О, милая, тебе лучше бежать. Моя рука застряла, так что вместо тебя они поймают меня. – Она хлопала себя по лицу, шее и рукам. – Беги, Марен!
На глаза Марен навернулись слёзы. Её бабушка угодила в ловушку кошмара, который она сотворила. Обскура оттолкнула её и склонилась над ухом старушки.
– Шипы большие, как спицы, – прошептала она.
Хрупкое тело Лишты дёрнулось, и она закрыла лицо руками.
– Беги, милая! Спасайся! Беги отсюда!
Марен отвернулась, но всё ещё слышала тяжёлое дыхание бабушки, её вздохи и крики.
– Где Амос? – спросила она, ненавидя себя за то, что хочет уйти, но не может, просто не может больше оставаться здесь.
Обскура указала на стену позади Марен.
– Соседняя дверь.
Марен старалась не смотреть на бабушку.
– Могу я увидеть его?
По губам Обскуры скользнула торжествующая ухмылка, и она кивком указала на дверь.
– После тебя.
В такой же соседней гримёрке рядом с Лиштой крепко спал Амос.
– Я прочла его текстовые сообщения и поняла, что на выходные он должен был остаться у друга, – сказала Обскура. – Поэтому я написала его матери, что он едет к другу, а затем сообщила его другу, что он якобы заболел и не может приехать. – Обскура изобразила фальшивую гримаску печали. – И зачем только ты привела его с собой? Лишняя головная боль. Теперь я должна заботиться о вас троих.
Заботиться могло означать в данной ситуации нечто совершенно противоположное, и вряд ли Обскура имела в виду что-то хорошее. На дрожащих ногах Марен прошла через комнату и проверила, дышит ли Амос. Если честно, она не ожидала, что его мама свяжет исчезновение сына с её собственным исчезновением, но невозможно даже представить, что никто не хватится их до вечера воскресенья. Марен попятилась от Амоса. Лучше уйти раньше, чем Обскура решит дать ему пакетик с кошмаром или подсыпать шепчущую пыль.
Источая самодовольство, Обскура последовала за ней в тёмный зал. Она не стала снова включать фонарик.
– Надеюсь, теперь тебе понятно, Марен Элоиза. – В темноте её шёпот был острым, как нож. – Ты действительно моя.
На Марен накатила волна осознания, ужаса и одиночества – такая мощная, что она едва не упала на колени. Если никто не начнёт искать их до воскресенья, это значило провести как минимум ещё две ночи в этом ужасном старом театре. Это значило, что ей по крайней мере ещё два дня предстоит готовить кошмары, угождать Обскуре, чтобы та не причинила вреда Амосу или Лиште, и постараться, чтобы её саму не ужалила эта отвратительная пчела. Марен не знала, как ей это удастся, но выжить – это единственный выход. Она должна выжить, ради Амоса, ради Лишты. Она закашлялась и попыталась избавиться от комка ужаса в горле.
– Я изготовлю новые сны, – сказала она.
22
Обскура снова надела пуанты и теперь раз за разом повторяла одну и ту же последовательность движений. Быстрые прыжки, переходящие в череду головокружительных вращений через всю сцену. В глазах Марен – кстати, на данный момент ей удалось изготовить пятьдесят семь кошмаров – всё выглядело идеально, но Обскура становилась всё более раздражительной и каждый раз, заканчивая третье вращение, разражалась потоком ругательств.
– По идее, тут тройной пируэт, – пробормотала она, положив руки на бёдра, и вернулась к противоположной стороне сцены. Она сняла трико и осталась лишь в чёрном купальнике и колготках.
«Попаду ли я на свой урок танцев во вторник», – задумалась Марен. До концерта оставалось всего три репетиции. Боже, какой глупый повод для беспокойства, учитывая, что в опасности сама её жизнь! Но мозг Марен вошёл в режим повышенной тревожности.
– Это один из ваших старых сольных номеров? – спросила она.
Обскура не ответила; быстро взмахивая руками, она вновь оказалась в центре сцены. Теперь мотылёк сидел на её причёске. Возможно, он спал. Марен отложила иглу и вытерла о джинсы дрожащие руки. Она очень надеялась, что кошмар Лишты к настоящему времени закончился и бабушка погрузилась в спокойный сон без всяких сновидений.