— Трахнешь меня тут, на скамейке, — тогда скажу.
— Ты серьезно?
— Шучу, конечно, шучу. А вдруг здесь ихний король будет прогуливаться и зарежет тебя из ревности.
Антонина развеселилась и рассказывала похабные анекдоты, пока они не дошли до «Рубена Симонова».
Стокгольма достигли часов в одиннадцать утра.
Теплоход бесконечно шел по широкому извилистому заливу, на берегах которого выстроились виллы, коттеджи, трансформаторные подстанции, сараи, мебельные фабрики, запасные дворцы, казармы, детские приюты — все то, что не поместилось в самом Стокгольме.
Над строениями и просто на мачтах развевались под свежим и уже нехолодным ветерком желто-голубые флаги.
Пассажиры выстроились на носу, фотографировали, любовались шведской действительностью и ждали, когда же покажется столица.
Андрею не удалось досмотреть подходы к Стокгольму, потому что Алик собрал на палубе всех сторонников Бегишева и отвел в каюту вождя.
— Я собрал вас… — заговорил Бегишев и сделал паузу, будто стараясь вспомнить, где же он уже слышал эти слова. Андрею хотелось подсказать, но раз Гоголя рядом не оказалось, то он не стал высовываться. Хуже нет, как показаться слишком образованным.
Бегишев решил, что этого короткого вступления достаточно, и принялся глядеть в иллюминатор на берега, отмечая короткими кивками проплывающие снаружи бакены и встречные суда, а также радуясь каменным островкам с гущами сосен.
Руководство собранием взяла на себя Антонина.
— Времени у нас в обрез. Чем скорее мы провернем операцию, тем лучше, но некоторый период займет опознание нашего вождя и переговоры на эту тему.
Фрей глубоко вздохнул и произнес:
— Меня порой смущают и даже оскорбляют элементы недоверия, которые проявляются у наших коллег. Или я существую, или не существую!
— Некоторые сомневаются, — сказала Антонина. — Вы же сами знаете, Владимир Ильич.
— Иванович, — поправил ее Ленин. И посмотрел на Андрея.
— Время конспирации миновало, — сказал Бегишев, глядя в иллюминатор. — Пора открывать карты на стол.
— Не рано? — спросил вдруг Ильич. Теперь они все глядели на Андрея.
— А куда он денется? — спросил Бегишев и отвел глаза от переводчика. — Наша длинная рука его хоть за морем достанет.
— Вы меня имеете в виду? — спросил Андрей.
— Нет, Пушкина, — сказала Антонина. — Я тоже думаю, что пора считать Андрея своим. Или вообще не считать…
— Говорите, — сказал Алик.
— Ну, раз служба безопасности так считает, значит, можно, — улыбнулся Бегишев.
Все замолчали. Никто не спешил выкладывать карты на стол.
Потом заговорил Ильич.
— Дело давнее, — сказал он, — но в свое время, вскоре после революции, когда дела наши шли так себе, а этот иудушка Троцкий старался продать дело революции в Бресте…
Дойдя до этих слов, Фрей сильно ударил кулачком по подлокотнику кресла, в котором устроился. Кресло потеряло равновесие и поехало вокруг своей оси. Пока Алик не поймал Ильича, тот все крутился посреди комнаты.
— Наши дела были так себе, — продолжал Ильич, когда кресло остановилось. — Мы как раз переезжали в Москву. Мы направили сначала Радека, а потом и Льва Борисовича в Швецию. Для руководства германской революцией и связи со шведскими социал-демократами.
Ильич замолчал, перелистывая мысленно учебник партийной истории нового образца — детища перестройки.