– А и правильно.
– Поделом ему.
– Человека жизни лишил, поганец, – дворовое собрание неожиданно засуетилось, зажестикулировало. Перекошенные, багровые лица, сжатые до белизны кулаки, разрубающие талый, весенний воздух.
Он рванулся к машине, рванулся изо всех сил, не замечая всхлипывающего войлока на ногах, не думая о том, как собирается остановить рассвирепевших подростков. «Остановить, – выталкивала кровь, – прекратить это безумие. Продержаться».
При его приближении подростки стихли, опустили самодельные биты.
– А что, им можно на своих иномарках людей давить?
– Это наш район. Будут тут всякие мажоры людей убивать, – но уже тихо, оправдываясь.
– Нельзя убивать, никому убивать нельзя. А если его покалечите, чем вы лучше? – Антон старался говорить тихо, успокаивая, уводя из кошмара лютующей ненависти.
– Знали пострадавшую? – Говорить, говорить, не умолкать.
– Видели, – мы же не из её дома, мы из общежития.
Общежитие, построенное когда-то для работников завода, превратилось в дом коммунальных квартир. Да и завод давно канул в лету. Комнатки приватизировали, покупали, продавали. Менялись жильцы, ветшало здание, осыпались стены, ржавели, приходили в негодность коммуникации, но что-то неуловимое, что витает в жилищах, так и не признанных своими, сохранялось. Как сохранялась и копимая обида, умноженная прошедшими годами, на тех, кто успешнее, на людей, которые могут закрыть за собой дверь в собственный мир.
Виновник аварии нелепым комком сросся с рулём, лишь серый ёжик макушки вздрагивал над бесформенным телом. Антон говорил и говорил, ему казалось – замолчи он хоть на минуту, этот ежик превратится в кровавое месиво в россыпи стекла. Слишком поздно заметил тощую девичью фигурку, появившуюся рядом. Просто почувствовал, подростки больше не слышат, прочел в напрягшихся фигурах, в спрятанных прищуром глазах. Он ещё успел пожурить себя за трусость, за то, что избегал смотреть на полудетские лица, избегал диковатых взглядов, боялся, что поймут, вычислят: и лёгкое презрение, и желание тянуть время. А время вдруг сделало кульбит, завертело, накрыло чернотой неизвестности. Но пока мир не превратился в темноту, он успел заметить девичью фигурку, рваные джинсы, грязные розовые кроссовки.
Глава 8
Антон плыл. Тёплые мягкие волны белой пеной кутали тело. Или это не волны? Всё равно, просто быть, лететь в этом нечто, не думая, не чувствуя, растворяясь, стирая накопленную тяжесть. Может это душа отбрасывает скорлупу тела, он теперь видит не прорехами в одежде, а настоящими глазами, глазами души? Теплая пенность слегка качала, убаюкивая. Как хорошо, как радостно, безмятежно. Больше не надо искать смысл, зачем его искать, если он здесь – во мне, вокруг, в этом спокойствии? Нет, это не волны, это облака. Сбросив наносное, стал лёгким, способным к полёту. Какие-то разноцветные знаки-фигуры возникали на пути. Антону хотелось понять, разгадать загадочное послание, оставленное этими знаками, но оно расплывалось, ускользало. Впрочем, это его вовсе не огорчало, он летел всё дальше, дальше, к новым образам. Радужный луч, возникший справа, стал вдруг закручиваться в спираль, разбрызгивая цветные струи, а следом дрожащий фиолетовый треугольник, постоянно меняющий форму. Сине-зелёный поток, превратившийся в анкх, какие-то знаки, напоминающие руны. Антон летел всё быстрей, пространство запестрило, теперь трудно было различать отдельные символы, лишь золотистый крест вдалеке, к которому нёс поток. Внезапно до него донеслись какие-то голоса:
– Сестра, сестричка, быстрее…
«Какая сестра? У меня нет сестры. Может это сестра отца, Анна Петровна? Отыскалась в этом нечто», – подумал Антон, почувствовав, что полёт прекратился.
– Быстрее, ему плохо. Не слышите что ли? Человек умирает.
– Ну-ка, разошлись по койкам. Эка невидаль, одним алкашом меньше будет.
«Почему алкашом? Кто умирает?»
– Как вы так можете? Позовите врача.
– Тебя не спросила, кого мне звать.
Пенный кокон с каким-то стоном запульсировал, выталкивая Антона из мягкого нутра. Мужчина ещё сопротивлялся, с усилием погружаясь внутрь, но удержаться не мог. Все потемнело, он рухнул вниз.
– Не суетитесь, только мешаете. Видите, я капельницу ставлю, – и уже громко, повернувшись огромным телом к свету, льющемуся из дверного проёма,
– Анна, Анна, идите скорее, я не справляюсь, у него, похоже судороги, игла вылетает.
Сумеречная больничная палата, строй белеющих коек с копошащимися на них людьми, тусклый свет старой лампы над кроватью в самом углу. Не то сипенье, не то хрип – тяжелый, надрывный, жадный до последних глотков. Какие-то тёмные фигуры суетятся, позванивают металлом.
– Всё, – шёпотом.
– Я сказала спать. Все спать. Устроили тут балаган.
– Умер? – голос от окна.
– Спать, – прокричала дородная фигура.
Заскрипела каталка, тело перекладывали не совсем трезвые санитары. Потом кто-то собирал постель, скатывал старый матрас. В завершение в проёме показалась все та же медсестра со шприцем в руках: