2‑ю тд планировалось использовать во фронтовом контрударе по прорвавшемуся неприятелю 23 июля в полосе 8‑й А на таурагенском направлении. Но этот контрудар провести не удалось. Дивизия попала в окружение в районе Россиены, в ее расположении находилось и управление 3‑го мк, который к тому моменту был практически полностью разгромлен. 26 июня прорвались автоматчики противника на танках и атаковали штаб дивизии и корпуса. В этот момент в его расположении находился лишь мотоциклетный полк. Бой был ожесточенный и неравный, погибли ряд офицеров, в том числе и командир 2‑й тд. Связь с 11‑й А была потеряна. В сложившейся ситуации командир корпуса принял решение уничтожить все танки, автотранспорт и прорываться из кольца.
«…Тяжелые испытания выпали на нашу долю, — вспоминал П. А. Ротмистров. — Около двух месяцев продвигались мы через леса Белоруссии и северной Брянщины на восток, обходя ночами города, деревни и села, занятые крупными гарнизонами врага, уничтожая тыловые подразделения гитлеровцев, колонны их автомашин с боеприпасами и различным снаряжением. Несмотря на все тяготы и лишения, наши люди не пали духом, не теряли облик советских воинов. Они вышли у линии фронта в военной форме, имея при себе личное оружие и документы, а коммунисты — партийные билеты.
После выхода из окружения из танкистов группы генерала A. B. Куркина были сформированы и направлены на заводы за получением новой техники танковые экипажи. Старшему командному составу, в том числе и мне, было приказано следовать в Москву»{136}.
Выйти из окружения удалось лишь 28 августа. После перехода через линию фронта весь личный состав подвергся жесткой проверке органами военной контрразведки. В то время это было обычным делом, но в то же время очень серьезным испытанием. П. А. Ротмистров относительно быстро прошел ее. Тот факт, что бойцы и командиры вышли компактно, сохранив документы и оружие, сыграло важную положительную роль. Вероятно, повлияла и давняя дружба Павла Алексеевича с заместителем наркома обороны и начальником ГАБТУ генералом Я. Н. Федоренко. Тогда же Яков Николаевич предложил [190] ему должность начальника штаба управления, но, по словам П. А. Ротмистрова, он отказался и попросился на командную должность. И уже 9 сентября 1941 г. вступил в командование формировавшейся в с. Костерево (120 км юго–западнее Москвы) 8‑й тбр. Это соединение для будущего командарма стало настоящей школой боевого опыта и командирского мастерства.
Обстановка поджимала, и комплектование проводилось в ускоренном темпе. Уже во второй половине месяца бригада была направлена на Северо — Западный фронт, в Новгородскую область на ст. Валдай. После разгрузки, практически с ходу, она приняла участие в боях совместно с войсками 11‑й А. В начале октября 1941 г. враг овладел г. Калинин{137}, тем самым перерезал Ленинградское шоссе, а 13 октября было получено распоряжение начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова о переброске бригады в район Торжка для атаки в направлении Калинина. Но, несмотря на принимавшиеся меры, город отбить не удалось.
Здесь, на родной тверской земле, в течение двух тяжелейших месяцев битвы за Москву П. А. Ротмистрову предстояло защищать от захватчиков не только страну, но и свою малую Родину. В этот период у Павла Алексеевича произошли две примечательные встречи. Первая — с человеком, под непосредственным руководством которого он будет сражаться в качестве командарма в Курской битве, Николаем Федоровичем Ватутиным. Впоследствии командующим Воронежским фронтом, а осенью 1941 г. — начальником штаба Северо — Западного фронта. Причем это было не мимолетное знакомство. В начале октября 8‑я тбр была включена в состав оперативной группы фронта, которую возглавил генерал–лейтенант Н. Ф. Ватутин. Поэтому уже в ходе боев за г. Калинин комбригу‑8 выпало сражаться под его началом. Вторую встречу можно назвать заочным знакомством двух противников. На северо–западном направлении действовала, в том числе и против 8‑й тбр, вместе с 9‑й полевой армией генерала Штрауса 3‑я тг генерала Гота. Того самого Германа Гота, будущего командующего 4‑й ТА, с гренадерами которой сойдутся в жестоком сражении под Прохоровкой гвардейцы танковой армии генерала П. А. Ротмистрова в июле 1943 г.
С ходу отбить Калинин не удалось. Ситуация продолжала ухудшаться, и 17 октября войска, действовавшие в этом районе, Ставка выделяет в самостоятельное оперативное направление — создается Калининский фронт под командованием генерала И. С. Конева. В его состав была передана и 8‑я [191] тбр. До начала декабря бригада вела бои совместно с войсками 30‑й А, обороняла подходы к каналу Москва — Волга на рубеже р. Лама южнее Иваньковского водохранилища. А во второй половине ноября была подчинена оперативной группе генерала Ф. Д. Захарова 16‑й А, которая обороняла г. Клин. Однако удержать город не удалось.
Измотав врага на подступах к столице, Ставка отдала приказ войскам трех фронтов 5 декабря 1941 г. начать общее контрнаступление. Согласно разработанному плану 30‑я А генерала Д. Д. Лелюшенко Западного фронта наносила главный удар в направлении Рогачева — Спас — Коркодина — Клина. 8‑й тбр предстояло действовать в составе центральной ударной группы. Войска армии, заметно пополненные, атаковали решительно, и уже через десять дней задача была выполнена. После освобождения Клина бригада вновь была передана в состав Калининского фронта и до окончания контрнаступления продолжала вести боевые действия в его составе.
За мужество и стойкость, проявленные в Московской битве, 8‑я тбр, вслед за танковыми соединениями М. Е. Катукова и И. Ф. Кириченко, 11 января 1942 г. преобразовывается в 3‑ю гвардейскую. Были отмечены заслуги и ее командира, но не столь щедро, как комбрига‑4. Полковник П. А. Ротмистров был награжден орденом Ленина, но остался в прежнем звании — полковник. Тем не менее успешное командование соединением под Москвой дало серьезный толчок для его служебного роста.
Осень — зима 1941 г. — это был самый напряженный период для всей нашей армии, но вдвойне тяжелым он оказался для танковых войск. Пока шли эвакуация на восток оборонных предприятий и налаживание выпуска танков на новом месте, они просто выживали, их численность сократилась до минимума. По штату танковая бригада имела всего 49 машин, причем в лучшем случае лишь половину KB и Т-34, остальные — легкие. На деле их было еще меньше, да и те все по несколько раз «перелатанные». Обычным делом было наличие в армии, оборонявшей фронт в 60–80 км, лишь двух танковых бригад, иногда ее усиливали отдельным танковым батальоном. Эти подразделения, как правило, использовались для локализации прорывов короткими ударами по наступающим клиньям врага, для захвата укрепленных населенных пунктов, а также прикрывали засадами незащищенные участки фронта, пока не подтянутся резервные стрелковые соединения.
Танкисты вели бои с численно превосходящим противником в сложных для людей и техники зимних условиях. Сражаться приходилось без поддержки артиллерии и авиации, имея лимит снарядов и горючего. В этих тяжелых условиях [192] происходил естественный «отбор и кристаллизация» командных кадров. Большинство из тех, кому удалось остаться в живых, в дальнейшем составили костяк командного состава танковых и механизированных войск Красной Армии. Накопленные знания и опыт в последующем позволили им занять достаточно высокие должности в танковых соединениях и объединениях: командиры рот и батальонов стали комбригами, а командиры полков и отдельных танковых бригад — комкорами и командармами.
Очень важным оказалось это время и для Павла Алексеевича. По существу, он впервые достаточно длительный период, более полугода, самостоятельно командовал танковым соединением, вникал во все детали его боевой жизни и быта, управлял войсками в боях, ежедневно участвовал в планировании боевых действий, наблюдал и сам в определенной мере участвовал в выработке плана армейских операций, в которых принимала участие его бригада. Накопленный опыт ложился на его богатые по тем временам теоретические знания, становясь базой, на которой он рос как командир–танкист и будущий руководитель крупных соединений и объединений. Однако нельзя переоценивать опыт командования бригадой, он, бесспорно, очень важен, но подчеркну, это лишь база для дальнейшего роста и совершенствования боевого мастерства, а опыт, как известно, приходит лишь в процессе длительной каждодневной работы.
Возрождение танковых войск РККА началось весной 1942 г., когда с Урала пошла новая техника. Ставка ВГК принимает решение о начале формирования крупных танковых соединений, пока только корпусов. В апреле, с разницей в несколько дней, оба будущих командарма получают приказ о назначении командирами корпусов: М. Е. Катуков — 1‑го тк, П. А. Ротмистров — 7‑го тк.
Начальником штаба танкового соединения, которое предстояло сформировать Михаилу Ефимовичу, в марте 1942 г. был назначен перспективный командир — танкист и уже проявивший себя в качестве комбрига в боях под Москвой полковник А. Г. Кравченко. Алексею Григорьевичу недолго доведется служить в этой должности. Уже в июле 1942 г. он вступит в командование 2‑го тк. В ходе Курской битвы пути этих военачальников вновь сойдутся. И вновь они будут вместе громить неприятеля — теперь уже командир 5‑го гв. Сталинградского корпуса генерал–майор А. Г. Кравченко под началом командарма 1‑й танковой генерал–лейтенанта М. Е. Катукова.
Свое новое соединение Павел Алексеевич формировал в родных краях, в районе г. Калинина. Базовой для него стала его третья гвардейская бригада. Ряд ее командиров заняли [193] должности в управлении корпусом. Согласно штату 1942 г. 7‑й тк должен был иметь всего личного состава — 5600 человек, 168 танков, 32 орудия, 44 миномета, 20 зенитных орудий и дивизион «катюш» (8 установок). Все это сводилось в три танковые (по 53 танка) и одну мотострелковую бригаду, а также корпусные части усиления. Слабым местом соединения являлось наличие большого числа легких машин, не только Т-70, но и Т-60. Напомню: последний имел очень слабое бронирование и 20‑мм пушку. В то же время немцы уже к началу лета 1942 г. провели модернизацию своего основного танка Т-4, установив на нем длинноствольную 75‑мм пушку. Это заметно повысило его эффективность.
Дебютом для молодого комкора стал контрудар войск Брянского фронта на воронежском направлении в июле 1942 г. Во второй половине июня, в связи с прорывом противника к Острогожску и возникновением угрозы захвата Воронежа, 7‑й тк спешно был переброшен по железной дороге в Елец и передан в состав 5‑й ТА генерал–майора А. И. Лизюкова. Армия получила задачу нанести удар по северному флангу германской группы «Вейхс» в направлении Земляндск — Хохол. Войска, привлекавшиеся для контрудара, имели целью перерезать коммуникации противника, сорвать попытку немцев переправиться через Дон и, прорвавшись в глубь захваченной им территории, помочь выйти к своим, попавшим в кольцо под Старым Осколом и Чернянкой дивизиям 40‑й и 21‑й А.
Во время выгрузки 7‑го тк в Ельце произошло знакомство П. А. Ротмистрова с начальником Генштаба Красной Армии генерал–полковником A. M. Василевским, который лично приехал передать приказ о подчинении его соединения А. И. Лизюкову. После этого они часто встречались. В новогоднюю ночь 1943 г. Александр Михайлович приезжал поздравить командование корпуса с успешным рейдом к Котельниковскому. А в июле 1943 г. маршалу предстояло сыграть важную роль в судьбе уже командарма Ротмистрова. По словам самого Павла Алексеевича, именно A. M. Василевский отвел гнев И. В. Сталина за большие потери армии под Прохоровкой.
К сожалению, из–за неумелой и поспешной организации контрудара намеченного успеха 5‑й ТА добиться не удалось. Корпуса вводились разновременно с интервалом в два дня, что не позволило создать решающего перевеса в силах. До конца августа 7‑й тк продолжал вести упорные бои на воронежской земле в районе Земляндска. 25 августа, после прорыва немцев к Волге и окружения наших армий на правом берегу в Сталинграде, корпус перебрасывается на Сталинградский фронт. В этих боях уже генерал–майор П. А. Ротмистров не только испытал горечь поражения и бессилия, но и вновь [194] столкнулся со сталинской карательной системой, ощутил холодок недоверия. В начале сентября 1942 г. 7‑й тк участвовал в составе 1‑й гв. А Сталинградского фронта в контрударе с целью уничтожить противника, прорвавшегося к Волге, и восстановить связь с отрезанной в Сталинграде 62‑й А. Положение складывалось тяжелое, было крайне важно оттянуть часть сил врага от города. Для решения поставленной задачи сюда прибыли заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков и начальник Генштаба РККА A. M. Василевский. Ставка торопила командование фронта, поэтому контрудар начался без должной подготовки, наступающие войска не имели необходимого прикрытия с воздуха, а в 1‑й гв. А не было ни одного зенитного полка. Атакующие шли волна за волной, неся огромные потери. По некоторым данным, за трое суток стотысячная армия лишилась половины своего состава, не добившись реальных результатов. А за спиной истекающих кровью соединений бесперебойно работала карающая система, подыскивая виновных стрелочников. Из донесения Особого отдела Сталинградского фронта, которое НКВД СССР направил И. В. Сталину, В. М. Молотову и A. M. Василевскому:
«В течение трех последних дней 1‑я Гвардейская и 24‑я армия безуспешно и с большими потерями пытаются прорвать линию обороны противника для соединения со Сталинградскими войсками.
Проверкой установлено, что разрыв между южной и северной группировками наших войск составляет не 1–2 километра, как это ранее указывалось, а до 8 километров.
В последние 3 дня, несмотря на введение штабом фронта ряда приказов о наступлении, прорыве линии обороны противника и соединении обеих группировок, руководящие работники штаба не верят в реальность своих же приказов и считают, что войска при теперешнем их состоянии не смогут прорвать оборону противника.
Так, заместитель начальника Оперативного отдела штаба фронта подполковник КРАМАР заявил: «Я не верю в реальность приказа».
В дивизиях 1‑й Гвардейской армии насчитываются большие потери.
Введенный в бой 5 сентября 7‑й танковый корпус в количестве 180 танков понес большие потери, и на сегодня в нем насчитывается всего 15 танков. Материалы расследования, свидетельствующие о вине командира этого корпуса генерал–майора Ротмистрова, представлены на месте товарищу Маленкову»{138}. [195]
Комиссия секретаря ЦК ВКП(б) признала, что корпус поставленную задачу не выполнил, но при этом понес большие потери. Офицеры НКВД и представители Генштаба слали наверх похожие документы с нелицеприятными примерами и выводами о деятельности командиров и других танковых корпусов, задействованных в этом контрударе. Оргвыводы, как было принято после таких расследований, быстро сделали в отношении почти всех командиров танковых соединений, на своей должности остался лишь П. А. Ротмистров. Причем некоторые генералы не просто были отстранены от командования, но их перевели с существенным понижением. Судя по имеющимся документам, спасли будущего командарма и первого маршала бронетанковых войск РККА ряд обстоятельств. Во–первых, Ставка и Генштаб учли сложную ситуацию и то положение, в котором оказалось командование наступавших войск, и взяли часть ответственности на себя. Во–вторых, сыграл важную роль и субъективный фактор. В ходе боев командование ряда соединений просто пьянствовало и не решало стоящие перед войсками задачи. Так, руководящее звено 4‑го тк полностью разложилось. Его комиссар возил с собой водку ящиками и, как отмечается в документах, систематически напивался до такого состояния, что адъютант и шофер выносили его из автомашины на руках. Кроме того, комиссар — второе по важности лицо после командира — начал сочинять всякого рода героические легенды о действиях командира корпуса и откровенно врать заместителю Верховного Главнокомандующего Г. К. Жукову. Начальник штаба тоже часто «набирался влежку» и дни напролет отсыпался на КП какой–нибудь бригады. «Поддался пагубному влиянию» и сам комкор, генерал–лейтенант В. А. Мишулин. А в это время боевая работа в корпусе почти полностью была приостановлена. Даже личный приказ командарма об эвакуации подбитой техники, находящейся перед передним краем своих войск, не был до конца выполнен.
Подобное, в той или иной степени, наблюдалось и в других соединениях, но не в 7‑м тк. П. А. Ротмистров не допускал подобных безобразий, он и сам демонстрировал личную дисциплинированность, собранность и жестко требовал того же от всего командного состава. Поэтому, несмотря на тяжелое положение, в которое попали его войска, развала работы допущено не было: части и подразделения после боев приводились в порядок, подбитые танки собирались, круглосуточно шел их ремонт. Обо всем было известно проверяющим, и, надо полагать, это повлияло на решение оставить комкора в должности, несмотря на то что корпус за короткий срок как танковое соединение потерял боеспособность.
6 октября 1942 г. 7‑й тк выводится из состава Сталинградского [196] фронта в резерв Ставки и по железной дороге направляется в Саратов на доукомплектование техникой и личным составом.
Приобретая новые знания, Павел Алексеевич старался выявить основные проблемы, которые мешали действовать танкистам более результативно. Решить их и научить подчиненных справляться с ними. Обобщая опыт применения танковых корпусов в боевых действиях на Брянском и Сталинградском фронтах, П. А. Ротмистров писал:
«Впервые корпус вступил в бой севернее Сталинграда, по существу, с ходу, даже не зная, где передний край обороны неприятеля, не говоря уже о расположении его противотанковых средств. Это привело к излишним потерям. Однако и в последующих боях, даже имея данные о противнике, основные потери мы несли не во время прорыва переднего края вражеской обороны, а при бое в ее глубине, когда нарушалось взаимодействие танков с артиллерией и пехотой и отсутствовала авиационная поддержка. Беда здесь состояла прежде всего в том, что наши артиллеристы из–за неудовлетворительно налаженной разведки или недостатка тяжелых пушек в период короткой огневой подготовки атаки полностью не подавляли противотанковые средства гитлеровцев. Не оказывали в этом им помощи и авиаторы. Прорвав вражескую оборону, танки сразу же наталкивались на мощный огонь артиллерии и танков противника из глубины его обороны, при этом оставались в одиночестве, поскольку гитлеровцы отсекали нашу пехоту пулеметным и минометным огнем, прижимали ее к земле непрерывной бомбежкой.
Но надо признать, что в отсутствии надежной артиллерийской поддержки была доля вины и танкистов. Готовясь к бою, они лишь информировали артиллеристов о своих задачах, а не согласовывали взаимодействие по рубежам, пристрелянным артиллерией, не устанавливали сигналов вызова артиллерийского огня, не поддерживали постоянной связи с командными и наблюдательными пунктами артиллеристов.