Между Христом и Антихристом. «Поклонение волхвов» Иеронима Босха: читать начало книги онлайн

Рис. 50. Иудей вонзает нож в гостию, которая чудесным образом начинает кровоточить.

Фрагмент Алтаря тела Христова из церкви Санта-Мария в Вальбоне-де-лес-Монжес, ок. 1335–1345 гг.

Barcelona. Museu Nacional d'Art de Catalunya. № 009-920-000

Например, в 1298 г. во Франконии поднялась волна погромов, которые в течение нескольких лет охватили многие германские земли. Все началось с обвинения в осквернении гостии, которое (якобы) произошло в городке Рёттинген на реке Таубер. Как утверждали, из дома, где жила бездетная еврейская пара, раздался плач ребенка. Дети, игравшие неподалеку, сообщили родителям, и в доме обнаружили гостию, превратившуюся в Христа-ребенка. Священник объявил о чуде, а рыцарь (по другой версии – мясник) по имени Ринтфляйш повел толпу мстить. В итоге 21 иудей был убит. Погромы перекинулись на другие города Франконии, Швабии, Гессена, Тюрингии и т. д. Всего, как считается, за несколько лет были разорены 146 еврейских общин южной и центральной Германии, а число убитых измерялось тысячами. В 1338 г. в Пулькау (Нижняя Австрия) после того, как на пороге одного еврейского дома нашли оскверненную гостию, христианская толпа обрушилась на соседей-евреев (их в тот момент насчитывалось около 150 человек). Большая часть из них была ограблена, подвергнута истязаниям или убита (утоплена, обезглавлена, сожжена). Как подчеркивает историк Мири Рубин, во многих случаях обвинение в осквернении гостии становилось финальной точкой в давнем противостоянии между евреями и христианами, которые десятилетиями требовали очистить город от соседей-«богоубийц»[138].

Несмотря на различия обстоятельств, у многочисленных историй о покушениях на тело Христово был общий сюжетный каркас. Само собой, все они в очередной раз напоминали о злокозненности иудеев как врагов Божьих и демонстрировали сомневающимся истинность евхаристической доктрины. Ведь то, что изувеченная гостия начинала кровоточить или являла какое-то еще чудо, не оставляло сомнений в том, что она действительно пресуществилась в тело Христово. Большинство историй заканчивалось жестоким наказанием святотатцев. Оно восстанавливало попранную честь Бога и Церкви. Однако в некоторых случаях оставалось место и для обращения. Как правило, взрослый мужчина-иудей – виновник преступления, который настолько закоренел в ненависти к христианству, что не способен покаяться, – отправлялся на костер (либо его линчевала разгневанная толпа), а женщины и дети, потрясенные увиденным чудом, принимали крещение. На месте еврейского дома, где случилось святотатство, или на месте синагоги, которую погромщики сносили для того, чтобы освободить город от евреев и продемонстрировать всем триумф Церкви, возводили искупительную часовню (в германских землях их называли Sühnekapelle). Она превращалась в центр нового культа, который поддерживал память о святотатстве, чуде, явленном в ответ на него, и об очистительном насилии, обрушившемся на врагов Христовых[139].

Распространение обвинений в осквернении гостии было связано не только с усилением антииудейских чувств среди католического духовенства и мирян, но и с важными сдвигами в самой евхаристической доктрине. Как уже было сказано, в 1215 г. на IV Латеранском соборе был провозглашен догмат о реальном присутствии Христа в хлебе и вине. То, что во время мессы гостия невидимо, но подлинно и буквально пресуществляется в тело Бога, стало истиной, обязательной для всех католиков. В 1264 г. папа Урбан IV установил новый праздник Тела Господня (Corpus Christi)[140]. В этот день по улицам городов отправлялись торжественные процессии с освященными гостиями, помещенными в роскошные дарохранительницы.

Оборотной стороной столь горячего культа был страх за неприкосновенность святыни – ведь ее могли намеренно осквернить или использовать в магических целях. Кроме того, было важно изгнать у верующих любые сомнения в том, что кусок пресного хлеба действительно пресуществляется в тело Бога. А такие сомнения, насколько мы можем судить по источникам, в Средневековье терзали довольно многих[141].

Евхаристия – ежедневное чудо, которое совершает священник во время мессы, – была ключевым элементом системы таинств и, что важно, одной из главных опор власти Церкви. Ведь клирики проповедовали, что без причащения нет спасения, а единственный, кто способен совершить таинство пресуществления, – это священник. А значит, без посредничества духовенства человек не может обрести жизнь вечную. Потому многие критики Церкви, которых объявляли еретиками, отрицали действенность евхаристии или утверждали, что это таинство в силах совершить любой благочестивый христианин, а не только иерей. Например, катары учили, что материя не может заключать в себе дух, а превращение ее в бесплотного Бога вовсе невозможно. Похожие сомнения возникали и у простых мирян, никак не связанных с ересями. Как может статься, что Бог скрыт в простом хлебе, который печется в печи? Как Бог может быть в хлебе, если он пребывает на небесах? Как хлеб может стать Богом, оставаясь с виду как хлеб?[142]

Одним из главных инструментов, позволявших одновременно доказать истинность догмата о реальном присутствии и посрамить иноверцев, были истории о чудесах, сотворенных гостиями в ответ на покушения. Страх за безопасность тела Христова вел к запретам и ограничениям в адрес евреев. Например, в 1243 г. городские власти Авиньона постановили, что иудеям старше девяти лет нельзя находиться на улице, когда там проходит евхаристическая процессия. А в 1267 г. аналогичный запрет был принят на церковном соборе в Вене. Он гласил, что, когда священник отправляется к больному с последним причастием, евреи, услышав звук колокольчика, возвещавшего о его приближении, должны прятаться по домам, закрыв окна и двери[143].

В своем большинстве обвинения в осквернении гостий были наветами и базировались на слухах, сдобренных ненавистью и убеждением в том, что иудеи-богоубийцы способны на все и только мечтают о том, как бы вновь подвергнуть Христа самым жестоким мукам. Однако у некоторых рассказов об атаках или непочтительных действиях, совершенных иудеями против христианских святынь, могла быть какая-то основа. Конечно, евреи понимали, что осквернение предмета, который христиане считают телом своего Бога, им очень дорого обойдется. Но важно помнить, что для них гостия была не только воплощением идолопоклонства, но и одним из важнейших символов господствующего порядка и притеснений со стороны христианского большинства.

В том, что евреи, раздобыв где-то гостию, порой использовали ее в магических целях (в этом они могли подражать христианам) или смеялись над христианским «богом из хлеба» (как в XVI в. протестанты– иконоборцы), нет ничего невозможного. В 1275 г. епископ Вустерский запретил благочинным Вестбери и Бристоля всякие контакты с бристольскими иудеями, поскольку те, как он утверждал, богохульствовали о теле Христовом и оскорбляли местного капеллана, когда он через еврейский квартал нес освященную гостию к тяжелобольной женщине[144]. Само собой, в ситуации религиозной вражды (а это происшествие случилось за 15 лет до изгнания всех евреев из Англии), подозрительность достигает таких пределов, что любой непочтительный жест может быть легко приравнен к богохульству, а враждебные слухи быстро превращают его в дьявольский ритуал – новые Страсти. Истории о надругательстве над гостиями нам известны только из христианских источников: хроник, сборников чудес или протоколов допросов (а они часто проводились под пыткой или с угрозой ее применения). Однако вероятно, что за некоторыми из этих обвинений стояли какие-то реальные происшествия. Подхваченные и деформированные молвой, которая и так видела в иудеях богоубийц, прирожденных святотатцев и врагов рода людского, слухи легко превращались в навет – матрицу следующих обвинений.

В позднее Средневековье кровоточащая гостия была одной из главных форм манифестации божественного и одним из важнейших объектов народного почитания. По всему Западу – особенно в германских землях – появилось множество новых евхаристических культов. В храмы, которые, как считалось, владели каплями крови Христовой, стекались толпы верующих. Чудеса, (якобы) явленные гостиями, далеко не всегда были связаны с покушениями со стороны иудеев или еретиков. Центром самого популярного «кровавого» паломничества, стала деревня Вильснак под Хавельбергом. В 1383 г. граф Генрих фон Бюлов ее спалил. Однако на руинах приходской церкви нашли три уцелевшие гостии, из которых сочилась кровь. Вскоре в Вильснак устремились паломники со всей Центральной Европы. Этот культ был упразднен протестантскими властями в 1552 г., а сами чудесные гостии сожгли[145].

Изобразив на ноге у Антихриста круглую кровоточащую рану, похожую на гостию в стеклянной дарохранительнице, Босх, вероятно, стремился его противопоставить Христу. В таинстве евхаристии белый хлебец пресуществляется в тело Бога. Это превращение совершается незримо, и человек может в нем убедиться, только когда Господь дарует чудо: в ответ на сомнение над алтарем вместо гостии является скорбный Христос либо в ответ на агрессию со стороны врагов веры гостия начинает кровоточить. У Антихриста тоже есть своя гостия – похожая на нее (нечистая? зловонная?) рана, знак духовной проказы. То, что она кровоточит, – это, вероятно, пародия на евхаристические чудеса или на раны Христа. Ведь во множестве церковных текстов и образов кровь, которую он пролил во время Страстей, тоже напоминала о евхаристии.

Босх оставил явное указание на то, что в созданных им мирах белая рана-диск была связана с евхаристией. Нужно опять взглянуть на правую створку «Сада земных наслаждений», где изображена преисподняя. В центре из двух белых деревьев-«ног» растет округлая форма, напоминающая громадное яйцо. Внутри него – таверна с пирующими грешниками. На одной из «ног», как мы уже говорили, Босх нарисовал почти такой же кровоточащий кружок, как на ноге Антихриста – только тут рана не заключена в стеклянный реликварий, а перевязана бинтом[146]. Чуть выше справа Босх поместил круглую платформу (рис. 51). На ней семь демонических «псов» (по числу смертных грехов?) раздирают лежащего рыцаря. В его левой руке зажата евхаристическая чаша, а рядом с ней лежит гостия – крошечный белый кружок. Правой рукой закованный в латы грешник держит знамя, на котором изображена жаба – дьявольский символ нечистоты[147].

Рис. 51. Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

В Средние века клирики нередко страшили тех, кто причащается, не веря в реальное присутствие тела Христова в гостии или находясь в состоянии смертного греха, что для них гостия обернется жабой, а вместо спасения их ждет погибель. Трудно сказать, в чем именно виноват рыцарь с чашей. Возможно, он расхититель церковного имущества, святотатец, разоряющий храмы, или еретик, отрицавший таинство евхаристии[148]. В любом случае его «казнь» подсказывает, что и рана на расположенной рядом древесной «ноге», по замыслу Босха, была связана с евхаристией, ее осквернением и в целом – скверной.

Маги, волхвы, короли

Иконографические «аномалии», которые исследователи находят в «Поклонении волхвов», не ограничиваются Антихристом. Чернокожий король в белоснежных одеждах тоже выглядит очень странно. Некоторые детали его костюма вызывают подозрение, что и он принадлежит к миру зла и как-то связан с Сыном погибели[149]. А если так, это значит, что Босх не только ввел в сцену Богоявления антипода Христа, но и взломал сам сюжет: даже в радостном торжестве у него появляется «червоточина». Попробуем разобраться.

В греческом оригинале Евангелия от Матфея (2:1) те, кого по-русски именуют «волхвами», были названы μάγοι – «маги». То же слово (magi) использовалось и в самом авторитетном латинском переводе Нового Завета, сделанном в IV в. Иеронимом Стридонским. Слово «маг» в те времена ассоциировалось с персидским зороастризмом, астрологией, колдовством и прорицанием будущего, каким славились вавилоняне, египтяне и халдеи[150]. Потому первые христианские богословы на волне полемики с греко-римским язычеством и любыми культами, в которых они видели поклонение демонам, порой описывали волхвов, пришедших с дарами к Христу, как чародеев и обманщиков. И гадали, откуда те были родом: из Персии, Халдеи, Аравии или какой-то еще восточной земли. Один из самых влиятельных раннехристианских авторов Ориген из Александрии (ум. ок. 253 г.) писал, что, увидев на небе звезду, маги устремились к ней, поскольку считали, что она приведет их к одному из бесов. А младенцу Христу они поклонились, только когда осознали, что он могущественнее, чем их духи тьмы[151].

Однако со временем связка волхвов с язычеством была почти забыта. Их начали почитать как благочестивых мудрецов, которых вовсе не стоило путать с колдунами на службе демонов. Петр Едок в XII в. объяснял, что они были названы магами (magi) из-за великой (magnitudine) мудрости[152]. Ту же этимологию в середине XIII в. наряду с прочими приводил и Иаков Ворагинский: «О том, почему они звались волхвами, или магами, существуют три мнения, так как это слово можно истолковать трояко. Ибо magus значит обманщик, чародей и мудрец. Говорят, что те цари поступили как маги, то есть обманщики, поскольку они обманули Ирода и не вернулись к нему. Потому сказано об Ироде: Увидев себя осмеянным волхвами… и проч. (Мф. 2:16). Еще же магом именуют чародея: ведь магами назывались чародеи Фараона. Златоуст указывает, что волхвы носили имя магов, поскольку прежде были чародеями, но затем обратились, ибо Господь пожелал открыть им Свое Рождество и привести к Себе, и через то даровал грешникам надежду на Спасение. Наконец, магом называют мудреца, ведь на еврейском языке слово magus означает писец, на греческом – философ, на латинском – мудрец, и мудрецов зовут магами, поскольку слово magi подобно in sapientia magni – великие в мудрости»[153].

В Евангелии от Матфея, единственном, где упоминается приход волхвов, их число не было указано. Тем не менее в христианской традиции со временем восторжествовало представление о том, что их было трое – столько же, сколько принесенных сокровищ: «И, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2:11). Кроме того, возникла идея, что волхвы воплощали три возраста человека: юность, зрелость и старость. Потому у Босха, как и на тысячах других версий этого сюжета, первый волхв явно старше второго, а второй – третьего.

В Новом Завете маги безымянны. Однако в христианской традиции им присвоили имена. Существовали разные варианты, но в итоге восторжествовала триада Каспар, Мельхиор, Бальтазар[154]. Именно так они в VI в. названы на мозаике в церкви Сант-Аполлинаре в Равенне[155].

Раннехристианский богослов Тертуллиан (ок. 160–230) соотнес приход волхвов с пророчеством из 71-го псалма: «Цари Тарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары; и поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему; ибо он избавит нищего, вопиющего и угнетенного, у которого нет помощника». Потому их стали называть не только магами, но и повелителями тех далеких земель, откуда они пришли за звездой. Земные цари явились поклониться Царю небесному – в этом видели знак того, что все народы земли подчинятся Христу и Церкви. Вот почему первые образы волхвов, вручающих дары новорожденному богочеловеку, были построены так же, как сцены, где поверженные восточные владыки приносили дань римским императорам[156].

Со временем три восточных прорицателя превратились в троицу святых королей, которых всё чаще стали изображать в коронах[157]. Их коллективный культ (по одному их не почитали) постепенно сложился в XI–XII вв. Особую роль он играл в Германии, где государи Священной Римской империи использовали его, чтобы укрепить свой престиж в противостоянии с папством. Мощи Каспара, Мельхиора и Бальтазара, по церковному преданию, были обнаружены св. Еленой, матерью императора Константина. Она отправила их в Константинополь, откуда вскоре их перевезли в Милан. В 1164 г. император Фридрих Барбаросса взял город и передал их в дар Райнальду фон Дасселю – своему канцлеру и архиепископу Кёльна. Благодаря новой реликвии этот город превратился в один из главных паломнических центров Европы, наряду с Римом, Сантьяго-де-Компостела (куда шли поклониться мощам апостола Иакова) и Кентербери (где почитали архиепископа Томаса Бекета, убитого в 1170 г. рыцарями из свиты короля Генриха II). А самих волхвов стали именовать «тремя кёльнскими королями»[158].

Около 1230 г. в мастерской Николая Верденского для мощей Каспара, Мельхиора и Бальтазара закончили раку – самую большую во всем западном мире. На протяжении следующих столетий германские императоры представляли «трех святых королей» как своих небесных патронов. Потому на передней панели кёльнского реликвария позади трех волхвов изображен император Оттон IV Брауншвейгский (1209–1215). Он, словно четвертый волхв, тоже приносит Христу свой дар. Это изображение должно было напомнить о том, как на Богоявление 1200 г. он, будучи еще германским королем, возложил на головы трех волхвов, упокоенных в Кёльне, золотые короны. Они некогда пришли с дарами к Христу – теперь он одарил их самих[159].

Уже в раннем Средневековье, чтобы подчеркнуть универсальность христианского послания, волхвов стали называть потомками трех сыновей Ноя. Считалось, что отпрыски Сима заселили Азию, Иафета – Европу, а Хама – Африку. Это означало, что приход волхвов в Вифлеем можно было толковать как признание Христа всеми народами Земли. Потому третьего волхва, как одного из потомков Хама, живших в Аравии и Эфиопии, «сделали» чернокожим. У Хама в христианском предании была дурная репутация. Как рассказывалось в Книге Бытия (9:20–27), он не прикрыл наготу своего отца Ноя, когда тот напился вина, а позвал своих братьев посмотреть. И тем обрек себя на проклятие. Средневековые экзегеты часто представляли Хама как олицетворение иудеев, сарацин и еретиков, отверженных Богом[160].

Впервые идея о том, что третий из волхвов был темнокож, прозвучала в VIII в. в одном сочинении, которое ошибочно приписывали Беде Достопочтенному (672 / 673–735) – влиятельному англосаксонскому богослову, экзегету и историку. Там было сказано, что «третий, темный (fuscus) и бородатый волхв, носил имя Бальтазара… Принеся смирну, он указал на то, что Сын человеческий смертен»[161]. Иоанн Хильдесхаймский в «Истории трех королей» назвал Каспара – младшего из волхвов, короля Тарсиса и острова в «Третьей Индии», где расположена могила апостола Фомы, – «черным эфиопом»[162].

Однако в иконографии волхв-мавр – его называли то Бальтазаром, то Каспаром – стал вездесущ лишь на исходе Средневековья. Отдельные изображения появились уже в XIII–XIV вв. (рис. 52). Однако они долго оставались редкостью. Видимо, это было связано с тем, что черный цвет кожи в средневековом воображаемом слишком сильно ассоциировался с дьяволом, миром зла и всеми формами иноверия. Мучителей и палачей Христа нередко изображали с темными лицами, а порой и с негроидными чертами лица – так же как «сарацин» (рис. 53). Потому для волхва, добродетельного язычника, черный цвет кожи, видимо, казался неподобающим. Однако со временем ситуация изменилась. В свите белых королей появились экзотические слуги-африканцы[163]. В конце XIV – первой половине XV в. в германском, а позже и в итальянском искусстве и самого третьего волхва начали представлять с черной кожей. В Нидерландах такая иконография утвердилась во второй половине XV в.[164]

[138] Rubin 1999. P. 48–57, 77; Merback 2005. P. 592.

[139] Помимо самих кровоточащих гостий, в реликвии нередко превращались орудия, которыми их (якобы) атаковали: ножи, гвозди, камни и т. д. Их почитание было связано с тем, что они соприкасались с телом и кровью Христа. Кроме того, эти предметы – своего рода вещественные доказательства преступления – напоминали не только о чуде, но и о святотатцах (иудеях или еретиках), которые покушались на гостию (Bynum 2004. P. 228–229).

[140] Он был впервые установлен в Льеже в 1247 г. как инструмент борьбы с ересью Беренгария Турского (ум. в 1088 г.). Тот утверждал, что хлеб и вино на алтаре не меняют своей сущности – они служат знаками, которые указывают на тело и кровь Христовы, но не превращаются в них. В 1264 г. праздник Corpus Christi был введен в масштабе всей Церкви, а в 1389 г. папа Урбан VI возвел его в один ряд с Рождеством, Пасхой, Пятидесятницей и Успением (Zika 1988. P. 37–38; Capriotti 2014. P. 59).

[141] См. показания Од Форе, крестьянки из деревни Монтайю. Как следует из инквизиционного регистра (1318–1325) епископа Жака Фурнье, она призналась, что утратила веру в реальное присутствие тела и крови Христовых в евхаристических дарах и вообще веру в Бога (non credere in Deum). Эти слова скорее означают не то, что она перестала верить в реальность Господа, а то, что она потеряла на него упование (Ле Руа Ладюри 2001. С. 392–393, 423–425). См.: Weltecke 2008.

[142] Rubin 1991. P. 320–334. См. также: Anderson 2006.

[143] Rubin 1999. P. 29–30.

[144] Rubin 1999. P. 31; Horowitz 2006. P. 172–174; Maraschi 2017.

[145] См.: Zika 1988; Bynum 2004.

[146] По версии Уолтера Гибсона, рана на «ноге» «человека-дерева» могла напоминать о проказе как символе духовного разложения и греха (Gibson 2008. P. 170–171). Около 1536 г. немецкий художник Матиас Герунг, обличая Римскую церковь, создал гравюру с изображением дьявола, сидящего на громадной индульгенции. Его левая нога стоит в кропильнице для святой воды, на голове пылает пламя, а в пасти, куда бес по воздуху мчит папу в тройной тиаре и с ключом св. Петра в руке, пируют клирики. Этот протестантский образ, изобличающий разложение духовенства, вероятно, был вдохновлен «человеком-деревом» или какой-то из многочисленных вариаций на его тему. Важно, что демон-калека опирается на костыль, а его левая нога в двух местах тоже перебинтована (Heesch 2019. P. 36–37, Fig. 33).

[147] Falkenburg 2016. P. 154, Fig. V.19; Косякова 2019. С. 313, рис. 51. На «Страшном суде» (Брюгге) Босх изобразил корову, на которой сидит нагой всадник в шлеме. В его руке тоже чаша для евхаристии. Корова на веревке тащит повозку. На ней установлен огромный чан с двумя грешниками – видимо, монахиней и монахом. Перед коровой стоит крылатый бес. У него на голове изображен белый круг, тоже похожий на гостию (Ilsink 2016. № 16, P. 278–289).

[148] Справа от диска, на котором псы грызут рыцаря, изображен огромный фонарь. Внутри и вокруг него теснятся нагие воины в шлемах. У некоторых из них в руках крючья, с какими часто изображали бесов, и копья или шесты, на которые надеты какие-то черные предметы. Они явно напоминают о воине Стефатоне, который на бессчетных образах Распятия протягивает Христу на копье или трости губку, пропитанную уксусом и желчью. А сам фонарь, вероятно, отсылал зрителя к изображениям предательства Иуды и ареста Христа в Гефсиманском саду. На них один из иудейских стражников обычно держит на вытянутой руке фонарь похожей конструкции. См., например, Молитвенник Карла Смелого (ок. 1471 г.): Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 37. Fol. 71. На «Страшном суде» (Брюгге) Босх изобразил отряд бесов с крюками, пиками и такими же губками на копьях, как у Стефатона.

[149] Pinson 1996a. P. 167.

[150] Lipton 2014. P. 28–30; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 36.

[151] Strickland 2016. P. 23–25.

[152] PL 198. Col. 1541.

[153] Иаков Ворагинский 2017. С. 131. См. также «Житие Христа» Лудольфа Саксонского: Ludophus de Saxonia 1878 I. Col. 87.

[154] См. «Школьную историю» Петра Едока: «Имена трех магов таковы: по-еврейски Апелл, Амер и Дамасий; по-гречески – Галгалат, Магалат, Сарахим; на латыни – Бальтазар, Каспар, Мельхиор» (PL 198. Col. 1541).

[155] Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18.

[156] Иоанн Хильдесхаймский называл Мельхиора, который принес Христу золото, королем Нубии и Аравии, Бальтазара (ладан) – королем Годолии и Сабы, а Каспара (мирра, или смирна) – королем Тарсиса (Horstmann 1886. P. 228).

[157] Как в Сакраментарии из монастыря Райхенау, созданном ок. 1020–1040 гг.: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 18005. Fol. 34v. См. также: Trexler 1997. P. 54–57.

[158] Trexler 1997. P. 72–92. По крайней мере, с XIII в. имена трех королей часто использовались в текстах молитв и заговоров, призванных защитить от эпилепсии («падучей», morbus caducus) и других напастей: Skemer 2006. P. 62–65, 155–156.

[159] Trexler 1997. P. 79, Fig. 13; Strickland 2016. P. 59–61, Fig. 8, 9.

[160] Ramey 2014. P. 42–44.

[161] PL 94. Col. 541. См.: Strickland 2016. P. 47; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18.

[162] Horstmann 1886. P. 227–228, 237. Cм.: Bindman, Gates 2010 II. P. 19, 52–54.

[163] См. рельеф, созданный в 1266–1268 гг. Никколо Пизано для кафедры сиенского собора (Bindman, Gates 2010 II. P. 17, 21). На алтарном образе, написанном неким франко-фламандским мастером ок. 1420–1430 гг., третий, самый юный, волхв белокож и светловолос, но его дар помогает придерживать чернокожий слуга (Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. № 2004.68).

[164] Trexler 1997. P. 102–104; Bindman, Gates 2010 II. P. 17–21; Wirth 2013. P. 68–69; Spissu 2016. P. 339; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18. См. германские алтарные панели 1410–1420-х гг. с чернокожим волхвом: Bindman, Gates 2010 II. Fig. 30, 32. Один из самых известных примеров можно увидеть на Вурцахском алтаре (1437 г.) Ганса Мульчера: Jolly 2002. P. 199; Bindman, Gates 2010 II. P. 22–24, Fig. I.10.