Ждите ответа [журнальный вариант]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поверили в россказни потерпевших конечно же далеко не все, но отыскались и такие дотошливые, что решили самолично проверить — была или не была на деле эта сногсшибательная небылица?! Впрочем, и самые смельчаки из смельчаков решались проникнуть за полотнище с нарисованным на нем будущим «Русским наследием» только при свете дня — на то, чтобы это проделать темной ночью, как-то духу не хватало.

Но они не обнаружили там ничего мало-мальски занятного: сквозь разбитые, некогда зеркальные стекла огромных, от пола до потолка, окон дом был залит ярким, хоть и морозным солнцем, вольготно гуляли по нему сквозняки, зловеще шурша ободранными «шаляпинскими» обоями, пол был толстым слоем покрыт осыпавшейся с потолка алебастровой лепниной. Из живых же существ им попались на глаза лишь несколько упитанных коротконогих крыс, при их приближении бесстрашно и не торопясь перебегавших из одной комнаты в другую. Один камин был не тронут разрушительным тлением, зиял черной своей пастью; правда, загляни эти охотники за привидениями в него позорче, они, быть может, и удивились бы тому, что среди как бы еще свежей золы на дне его зева лежали куски недогоревших каким-то необъяснимым образом сосновых поленьев. Но заглядывать в камин они не стали, невольно торопясь вон из этого, что ни говори, нехорошего дома.

Тут уж вчерашние страстотерпцы и герои были окончательно подняты на смех, стали притчей во языцех и подверглись, можно сказать, общественному остракизму.

На том, казалось бы, можно было поставить точку и всю эту белиберду выкинуть напрочь из памяти.

Это огромное, с еще не успевшими выцвести и поблекнуть красками и ловко подсиненными, якобы живыми тенями полотнище Грачевский-сын впервые увидел в день своего возвращения в Москву, на похороны отца, по пути из аэропорта в банк, где было выставлено для последнего прощания тело покойного, прежде чем отпеть его не более и не менее как в недостроенном еще храме Христа Спасителя, среди жертвователей на который он числился одним из самых тароватых. Такова была последняя, отдающая, признаемся, дерзновенным тщеславием — как, впрочем, и размеры уже упомянутого полотна, не говоря уж о самом названии банка, — воля усопшего.

Полотно произвело на Иннокентия Павловича просто-таки ошеломляющее впечатление — и не столько своими размерами, сколько тем, какие далеко идущие и честолюбивые надежды отца оно олицетворяло, надежды, которые теперь осуществлять и приумножать надлежало, в память о покойном, ему, его сыну и продолжателю.

Ему пришла на ум совершенно неожиданная, поразившая его самого мысль: вот он прожил целых семь лет в Европе и Америке, где жизнь была так разумно, удобно и складно налажена, так неизменно ровна и удобна, что лучше, казалось бы, и быть не может, где он чувствовал себя счастливо и беспечно, где у него завелось множество приятелей и даже друзей… И вдруг сейчас без, казалось бы, какой бы то ни было определенной причины, ни даже повода, почувствовал, что там, в заокеанье, ему чего-то не хватало, чего-то очень важного, не укладывающегося в слова, словами не изъяснимого, но без чего жизнь неполна, не своя, а как бы взятая напрокат, на время, как в гостинице, где есть все необходимое и даже многое сверх того, но нет чувства дома, своего дома, своей укорененности в нем. А вот проезжая мимо старого, в чем только жизнь еще теплилась, одни, за полотнищем, руины, особняка, он понял, чего ему не хватало: России. Хотя и этого — что значит для него Россия, что вообще она такое, кроме закрашенного полыхающим кумачом огромного пространства на карте мира, кроме того, что он по воле безответственного случая родился именно в ней, — этого тоже никакими словами не изъяснить, да как-то и неловко, что ли, нескромно как-то выговорить вслух. Но при одной этой мысли у него чуть не выступили слезы на глазах: он дома; его дом, и дело, и вся жизнь тут, в России.

Он подивился при этом на себя — никогда прежде не замечал за собой ничего подобного, он даже рассмеялся бы в лицо любому, кто бы предположил за ним такую сентиментальщину, а на слово «патриотизм» даже возмутился бы. Да то и не было никаким патриотизмом в том смысле, как его понимают записные радетели Отечества, — он, несмотря на долгое свое отсутствие, догадывался, а то и помнил все постыдные пороки России, всю хмельную безудержность ее греховодства, непомерную самонадеянность ее понимания самой себя и вместе почти лакейскую угодливость и чувство собственной неполноценности перед Западом, которая есть не что иное, как самая обыкновенная, от века таимая зависть… И все-таки, — прервал он свои нежданные для него самого мысли, — в ней, тут и сейчас, его дом, его жизнь, его будущее.

В первый же день свободные от неисчислимых, не терпящих отлагательства забот, они с Левоном Абгаровичем, к которому Иннокентий Павлович как-то разом проникся не только деловым доверием, но и чем-то похожим на дружеское расположение, пошли пешком, благо это было совсем рядышком, осмотреть старую усадьбу, долженствующую увенчать дело жизни отца, а теперь и его самого.

За ловко написанным до полного правдоподобия полотнищем, у парадной двери, словно давно дожидаясь их, стоял какой-то старик в потрепанной телогрейке, мнущий в руках замасленный от долгой носки картуз, — то ли ждущий подаяния нищий, Иннокентий Павлович даже полез было в карман за мелочью, то ли дворник или сторож. Когда визитеры поравнялись с ним, старик отвесил им что-то вроде поясного поклона. «Сторож», — решил про себя Иннокентий Павлович и спросил на ходу:

— Сторожишь?

— Сторожу, — еще ниже поклонился старик, — а как же?! Такое наше дело.

— И давно здесь у нас служишь?

— Именно — служу! — с неожиданным воодушевлением воскликнул старик.

— А уж как давно — и не припомнить! Верой и правдой!

— А как звать-то? — поинтересовался, не замедляя шага, Иннокентий Павлович.

— Михеичи мы! — с той же восторженной готовностью отозвался старик. — И завсегда при этом доме, ваше высокопревосходительство!

— Что это ты меня вдруг «превосходительством» величаешь?.. — удивился Иннокентий Павлович, уже шагнув в распахнутую стариком тяжелую дверь.

— А надо будет — так можно и «вашим сиятельством», как в старину, воля ваша! — успел крикнуть ему вслед с тем же восторгом, вновь кланяясь в пояс, непонятный старик. — По старой памяти, не гордые мы, нас не убудет! Как прикажете, так и величать будем!

Но Иннокентий Павлович, переступив порог, уже не расслышал этих и вовсе странных слов старика.

Он долго бродил в сопровождении Левона Абгаровича, дающего краткие и точные пояснения насчет проекта реконструкции, предназначения той или иной из бесчисленных комнат и зал, вскоре их туфли и низ брюк покрылись известковой и алебастровой пылью, носившейся в воздухе белесой кисеей; крысы, словно чуя, что их пришел навестить не кто-нибудь, а сам новый хозяин, попрятались по норам и вели себя вполне пристойно, не шмыгали под ногами; сквозняки из разбитых окон тоже как будто попритихли.

Однако не о ветхости и дряхлости самого дома, не о жалком его состоянии думалось Иннокентию Павловичу, не мысли о том, что было бы гораздо легче и дешевле снести его до основания и выстроить на его месте нечто новое и в новом духе, куда более подходящее для главного офиса процветающего банка, приходили ему на ум. Напротив — он как бы уже внутренним взором видел вживе, как взметнулись ввысь стройные колонны, как налились мощными мышцами кариатиды на фасаде, а сквозь венчающий здание стеклянный купол заливают его солнечные лучи, падающие на наборный паркет и отражающиеся в нем, каким не похожим на обычные банковские современные строения, эти безликие двойники-близняшки из затемненного стекла и бетона, станет он. И — главное! — каким именно русским будет этот дом и как подойдет он под само название банка, столь счастливо придуманное отцом: «Русское наследие»!..

И чувство неведомой ему прежде любви к России, чьим воплощением и памятником не только ее вчерашнему, но и завтрашнему дню будет именно этот дом, его дом, не просто место его труда, где он будет зарабатывать и приумножать капиталы покойного отца, а жить, именно жить в нем и им, нежданно охватило его опять прямо-таки до слез, но он сдержался и только сухо сказал Абгарычу:

— Вот с него и начнем. Инженер и подрядчики уже представили проект и смету?.. Поторопи их, пожалуйста!..

Кстати, как тут не вспомнить русскую небеспечальную присказку: «До царя далеко, до Бога высоко»!.. — Иннокентий Павлович последним, к тому же с большим опозданием, узнал, да и то случаем, именно как о нелепом анекдоте, о якобы случившемся с его охранниками злоключении. Но, человек европейски образованный и окультуренный, без предрассудков, только отмахнулся:

— У нас на Руси никаких привидений, кроме зеленого змия, сроду не бывало и быть не может. Просто нализались эти молодчики до положения риз, только и всего. Не шотландцы же какие-нибудь, которым каждой ночью в родовых замках мерещатся призраки предков. Наслышался я этих сказок в Англии!

— Так ведь тоже в полночь, как и шотландцам… — в шутку отозвался Левон Абгарович.

— Причем тут Шотландия какая-то?! — неожиданно вспылил Иннокентий Павлович. — А если тебе так уж это интересно, то и отправляйся сам в полночь в этот дом!.. А если страшно одному, так я с тобой готов. А то давай на спор — сам пойду. На ящик десятизвездочного коньяка, идет?.. Сам, в одиночку.

Но выйдя наружу, тут же забыл о сказанном, и без того неотложных дел было невпроворот. Но где-то в самой глубине памяти, в темном каком-то закутке ее отпечаталось: а почему бы и вправду, да хоть забавы ради, не пойти самому в этот дом, и непременно в одиночку, и именно в полночь, в излюбленный привидениями и вурдалаками час?.. Правда, при этой мысли тут же и усмехался про себя — да намекни он хоть единым словом кому-либо из клиентов или партнеров по банку об этой дурости, они подняли бы его на смех или просто вызвали неотложку из психдиспансера!..

За круговертью дел и забот, требующих, как его в заграницах учили, неусыпного внимания и руководства, он со временем и вовсе было запамятовал о дожидающемся скорейшей, елико возможно, кардинальной реконструкции особняке, не до него было: в воздухе попахивало неопределенными, но чреватыми, возможно, нежданными финансовыми катаклизмами. И лишь проезжая всякий раз мимо на своем «Мерседесе», он не без гордости и даже тщеславия глядел на высокохудожественное, как оно ему виделось, произведение монументальной живописи, которому вскоре предстояло обрести реальную, в камне и мраморе, жизнь. Однако тут же, проехав, забывал о нем.