До глубокой ночи мы сидели бок о бок, прижавшись друг к друг и пили жасминовый чай из одной чашки, и я старался не думать о том, как некогда-то же самое происходило между мной и Асато… Сердце замирало от горечи, когда я представлял, как скажу правду тому, кого предал, в грядущее новолуние… Но сейчас даже эти тягостные мысли не могли уничтожить тепло в моей груди.
Не пожар, не страсть, а нежность и безграничное доверие, словно другой — продолжение тебя, твоя неотъемлемая часть, которую ты не утратишь даже в смерти. Лампа под зелёным абажуром зажглась, и я увидел, как Хисока, стоя возле кровати, сбросил джинсы и торопливо стянул майку через голову, а затем решительно пробрался под одеяло, тесно прижавшись ко мне обнажённым телом.
— Хисока, — поражённо выдавил я, но не успел больше сказать ничего.
— Сегодня мой день рождения, а имениннику можно всё, — услышал я в ответ.
Кровь ударила в голову.
— Но ты не понимаешь, — пробормотал я, пытаясь отстраниться.
— Ещё как понимаю! Мы оба не железные. Ждать моего двадцатилетия? Да мы свихнёмся. Ты совсем нас обоих не жалеешь.
— Погоди… Я дал слово Фудзивара-сан. Не хочу ещё и в этом оказаться лжецом!
Но тело отказывалось слушать логику и здравый смысл, мгновенно выдавая именно те реакции, которых ждал Хисока и опасался я.
— Всё, прекращай оправдываться или отправляйся ночевать в ванную, поскольку я останавливаться не собираюсь.
Его рука без колебаний обхватила меня, и я охнул, потому что не ожидал испытать от его прикосновений такого острого наслаждения. Желая заглушить мой стон, Хисока поступил очень просто — накрыл мои губы своими. Затем поймал мою ладонь, блуждавшую не там, где надо, и направил её в нужном направлении. Он прервал поцелуй лишь для того, чтобы сказать.
— Сейитиро, немедленно прекрати думать, будто совращаешь святую невинность. Это не соответствует действительности. Ситуация прямо противоположная. Тебя насильственно приобщают к интиму. Скажи ещё, что это не так!
— Агх… М-ммм, — это было всё, на что я оказался способен, уже обласканный по очереди обеими его руками.
— Хорошо, что ты хоть теперь со мной согласен. И да, у Читающего в Сердцах имеется некоторый опыт, чем Хисока сейчас бесстыдно пользуется. Кстати, можешь потом списать всё на то, что я тебя принудил, а ты не смог отбиться. И это даже не ложь.
— Но Хисо… — вскрикнул я, однако пахнущие ароматным гелем пальцы быстро зажали мне рот.
— Стены здесь, как я давно заметил, тонкие, и это грустно. Нам нужна другая квартира, Тацуми-сан. Займёмся поиском жилья после Рождества. Или не займёмся… Да, правда, какой смысл, если мирам скоро конец?
Я уже не знал, пугаться или благословлять небеса за то, что послали мне любовь этого пылкого юноши.
— Погоди, — Хисока вдруг уселся поверх моих бёдер и, скрестив руки на груди, посмотрел мне прямо в глаза. Несмотря на то, что моё лицо заливала краска стыда, я невольно залюбовался его точёным, гибким телом. — Мысль насчёт принуждения весьма недурна, — он задумался на миг. — Нет, на сегодня и так достаточно. Экзотику попробуем завтра.
— Этого не будет! — в ужасе прохрипел я.
— Ещё как будет. Если не завтра, то через пару дней. Считай, что это моя месть. С тех пор, как я у тебя поселился, нормально спать не мог ни одной ночи. Приходилось убегать в ванную и успокаиваться там подручными средствами. А ты спал, как святой. Хоть бы раз дотронулся там, где не положено, когда я делал вид, будто уже сплю! Так нет же. Мне было очень обидно.
— Так ведь я…
— Ага, воспринимал меня, как младшего брата. Надеюсь, теперь это не так? — он снова скользнул по мне обнажёнными бёдрами, опираясь руками о мою подушку, и я невольно застонал. Хисока склонился для поцелуя, голос его стал тихим и нежным. — Как ты и говорил, ко всему остальному мы пойдём постепенно и маленькими шагами, а сегодня я просто хочу твоих прикосновений… Не отталкивай меня.
И я отдался его невинным ласкам, позволив Хисоке получить желаемое. Он заснул лёжа на моей груди, в моих объятиях, укрывшись сверху покрывалом. А я долго лежал без сна, глядя в потолок и думал о том, что пути миров и, правда, неисповедимы. И даже боги подчас не знают, куда их заведёт судьба.
Мы стоим в конце аллеи, заросшей деревьями гинкго, и в темноте, окружающей нас, я слышу только своё и его дыхание. На территории храма Мэйдзи-дзингу безлунной ночью ни души. И если бы нас обнаружили, то вызвали бы полицию, но кто забредёт в полночь на самую дальнюю аллею?
— Прости, — вырывается у меня снова и снова. — Прости.
— За что? — Асато берёт меня за руку, заставляет разжать судорожно сведённые пальцы, распрямить ладонь. — Я сам просил тебя быть честным с собой. Сейитиро, чувствам приказать невозможно. Тебя влекло ко мне, и я с самого начала знал причину, даже когда ты сам об этом не догадывался. Ты принёс из другого мира неисполненную мечту. А я хотел сделать тебя счастливым, поэтому помог её осуществить. Но я всегда знал, что придёт день, и мы расстанемся.
— Но я ведь не лгал! — голос сорвался. — Я до сих пор тебя люблю… как друга. Но разве можно говорить о дружбе тому, кого предал?
— Как ты запутался, Сейитиро, — он склонился ко мне и коснулся губами моего лба. — Ты вовсе меня не предал. Бывает, вспыхивает влечение, а потом проходит. Но это вовсе не значит, что дружбу предали или она разрушена. Люди не умеют обращаться со своими чувствами, поэтому превращают их в способ взаимной пытки. Слишком многое в нашем обществе, лишь претендующем на название свободного, — табу. Слишком многие понятия усложнены и извращены. Точнее, их извратили ради власти над людьми. И подчас то, что я бы не назвал даже ошибкой, именуют чуть ли не преступлением… Никакая любовь не может быть грехом. У любви столько обличий, сколько людям и не снилось. Но люди, синигами, даже боги загоняют себя в рамки, требуя некой придуманной, идеальной любви, при этом каждый её рисует в воображении по-своему. А для меня, например, прикосновение твоей руки, мимолётное, которого завтра не станет — это тоже любовь. И всё, что случилось между нами, начиная со дня знакомства в Такаданобаба, — она. И то, что продолжалось некоторое время между мной и одним джаз-гитаристом в середине восьмидесятых — всё та же любовь, просто в другом облике. Окада-доно была свидетелем наших отношений с Хатиро-кун. Сначала я познакомился с ним, потом с ней, став и её другом. Никто меня не предавал: ни ты, ни он. Я мог бы сердиться на судьбу, сделавшую меня духом-хранителем, не способным иметь ни с кем постоянных отношений, но зачем? С Хатиро-кун я был счастлив. И с тобой. И я точно знаю, что тебе было хорошо со мной, но если так, чего стыдиться и за что просить прощения? Дружба — тоже разновидность любви, и она иногда становится влюблённостью, потом снова дружбой. Жизнь течёт меж разных берегов, и не надо пытаться остановить это течение или выровнять берега. Если сделаешь это — убьёшь реку. Было время, твой Асато тоже желал тебя и не только как друга. Не напугай ты его своим натиском, всё бы у вас сложилось. И тогда, придя сюда, ты бы не нуждался в моих утешениях, поэтому я считаю, что повезло именно мне, — Асато улыбнулся. — У меня нет причин сердиться на судьбу.
Я окончательно растерялся. Я думал, идя на нашу встречу, что мне придётся оправдываться, видеть глаза Асато, полные боли, услышать обвинение во лжи, но теперь он утешал меня. Это сводило с ума, заставляя чувствовать себя подлецом, хоть меня и уверяли в обратном. Но вот теперь новость о чувствах Цузуки из моего мира стала последним камнем, разбившим вдребезги моё самообладание.
— Откуда ты можешь знать, что он желал меня?