Все умолкли, поражённые внезапной мудростью того, кого обычно воспринимали как милого ребёнка-сладкоежку.
— А ты прав, — внезапно вымолвил Мураки, глядя на Асато с неприкрытой нежностью, от чего я просто остолбенел, поняв, как сильно заблуждался. Этот доктор отнюдь не бесчувственный. — Тогда скажи, что предлагаешь?
— Перекрыть ей вход до того самого дня, а потом позволить выйти. Я должен встретиться с ней лицом к лицу, дав ей то, чего она жаждет — битву и возможность победить меня! Ненависть в бою обязательно выплеснется. Моя сестра получит то, что желала. Пусть она сражается из ненависти, а я буду сражаться, желая ей помочь. И есть ещё причина, по которой нам нельзя соглашаться с заточением Лилиан: амулет синигами не должен становиться на путь тьмы. Заточение Ока и его хозяйки — это тёмный поступок, способный склонить энергию рубина в сторону зла. Нам ведь этого не нужно, правда?
Выслушав Асато, Мураки вдруг подошёл к нему и крепко прижал к своей груди.
— В том, что касается чувств, оказывается, ты мудрее меня. Прости, что прежде думал иначе…
Он не сказал «любимый», но я с лёгкостью прочёл это в его глазах. И это несказанное слово внезапно резануло меня по сердцу.
«Хисока, — невольно вспомнил я. — Мне надо срочно найти Хисоку!»
Однако сначала необходимо было выполнить главную задачу. Мы переместились в парк Дзодзёдзи, нашли точку, где периодически возникал портал, ведущий в Замок. Лучи звезды, вырвавшись из моей груди, построили поверх точки входа нечто вроде прочной сияющей стены, невидимой для простых смертных, куда рубин и второе Око вплели свою энергию.
— Всё, — выдохнул я. — Теперь никто не войдёт туда и не выйдет до дня битвы.
— Спасибо, Сейитиро-кун, — Асато с улыбкой дотронулся до моего плеча. — Ты очень помог. Значит, всё, что остаётся теперь — дождаться августа будущего года и действовать?
— Примерно так, — ответил я, пошутив. — С моей поддержкой только вы будете иметь эксклюзивное право на перестройку мира.
— Энма лопнет от злости, если уже не лопнул, конечно, — в тон мне ответил Асато, но вдруг лицо его изменилось. — Что с тобой, Сейитиро? Откуда такая боль в твоём сердце?
— Дело в Хисоке-кун, — прошептал я. — Мы нехорошо расстались.
— Погоди, — лицо Цузуки стало непонимающим. — Что значит «нехорошо расстались»?
Я вкратце обрисовал ему ситуацию. Цузуки уставился на меня так, словно все мои новости про путешествия во времени и части душ Древних были не настолько ошеломляющими, как известие об отношениях с Хисокой.
— Но где он сейчас, ты знаешь? — в волнении выспрашивал Асато.
— В парке Мино, — по привычке начала Лилиан, но я не дал ей договорить.
— Он немного посидел в ресторанчике при храме Рюандзи, а потом двинулся вверх по тропинке, но до водопада не дошёл. Я его отлично вижу. Сейчас он уселся на скамейку где-то между деревьями и пытается съесть купленные в храме кленовые листочки в тесте. Но… не может. Ему кусок не лезет в горло. Из-за меня.
— Так почему ты ещё здесь?! — притворно рассердился вдруг Цузуки, дёргая меня за руку. — Давай, перемещайся! Скоро темнеть начнёт. Неужели ты допустишь, чтобы Хисока сидел там один?!
— Мне стыдно показываться ему на глаза, — честно признался я. — Даже не представляю, что сказать.
— А ещё Властитель Вне Времени называется! — покачал головой Цузуки. — Можешь целую вселенную заново восстановить, а отношения наладить страшишься?
— Увы, — расписался я в собственном бессилии.
— Значит, так, — смело сказал Цузуки, и я вынужден был отметить, что мой бывший напарник сильно изменился за последние дни. — Или ты немедленно отправляешься в парк Мино, или я лично притащу сюда Хисоку! Я не позволю, чтобы вместо вкуснейшего ужина с такояки и печёным угрём он сидел один в парке и жевал какие-то листья клёна, пусть и запечённые в тесте! Тоже мне фирменное блюдо… Трава, тьфу! Как бы я тебя ни любил, Сейитиро-кун, такого обращения с Хисокой я тебе не прощу! — он сердито смотрел на меня, но я видел его смеющиеся глаза и понимал: Асато на самом деле не сердится. Ну, разве что немного.
— Ты не оставляешь мне выбора, — рассмеялся я с облегчением и телепортировался в парк.
Хисока пристроился на бревенчатой скамейке, поджав под себя ноги. Птицы клевали раскрошенное тесто у его ног, а юноша задумчиво разглядывал ярко-красные листья момидзи, служившие начинкой для выпечки.
Я материализовался в двух шагах от него и сел рядом. Он вздрогнул, но не сказал ничего. Мы оба молчали некоторое время, не глядя друг на друга. Наконец, я не выдержал этой тягостной тишины.
— Я виноват, — вымолвил я, понимая, что не с того надо было начинать, да чего уж теперь. — Мне следовало давно сказать всю правду о себе.
— Ага, — Хисока нахмурился, пристально наблюдая за тем, как каштаново-фиолетовая сойка**** подлетела к воробьям и, распугав их, унесла самый большой кусок теста. — Я понимаю, почему ты молчал прежде, но… Ты мог сказать хотя бы в тот день, когда приехал в Осаку. Привёл бы меня в уединённое место, в храм какой-нибудь и признался. Я бы выслушал!
— Ты не боишься меня? — я с изумлением повернул голову в его сторону.
Хисока отщипнул очередной кусочек от листа клёна и бросил птицам. Равнодушно пожал плечами.