— О нет, — слабо застонал я, вспоминая, как Курикара назвал меня Золотым Императором и как Тода «ошибся», приняв меня за бывшего хозяина. — Только не это…
«Прекрати ныть! — прочитал я дальше и вздрогнул, ужаснувшись тому, что текст Лилиан ведёт себя, словно живое существо, способное предугадывать мои реакции. — Оставим в стороне вопрос о том, согласовал ли повелитель Мэйфу с кем-то из богов использование Акаши таким вот образом. Важно другое: целью его эксперимента с наложением чужой памяти на твоё сознание было одно — в нужный день активировать одновременно твою силу и мощь Золотого Императора. В этом случае ты станешь действительно непобедимым. Твоя разрушительная энергия превзойдёт все вообразимые пределы. Ты один теоретически сумеешь сжечь Землю. Энма именно этого и добивается. Он уничтожит всё с твоей помощью. А когда я погибну, повелитель Мэйфу станет владельцем амулета, а ты — его духом-хранителем. И тогда Энма воссоздаст свой собственный мир. Только вот вопрос: каким тот мир будет? И согласен ли ты быть на стороне Энмы ценой гибели Земли?»
Я отложил письмо Лилиан в сторону, постарался успокоиться и только после этого стал читать дальше.
«Твоя сила и сознание Золотого Императора пробудятся в день, когда сработает ключ. По словам Ока, этим ключом является энергия Хрустального Шара и два взаимодополняющих сгустка воспоминаний, дремлющих сейчас в глубинах Акаши, но на данный момент медленно пробуждающихся. Один из них, как я поняла, связан с сознанием твоего друга Ватари, условно называемого «Кин У». Другой — в субъекта, обозначенного как «Нулевой» или «Гёку-То». Око так и не сумело определить, кто это. Но суть в том, что когда чужие мемо-отпечатки активируются в сознании этих двоих, они тоже перестанут быть самими собой и вызовут к жизни Золотого Императора. После этого ты, Цузуки Асато, как человек, синигами или вообще мыслящее существо, исчезнешь и станешь, по сути, чужой реинкарнацией. Дубликатом, полностью подчинённым Энме. Подумай. У нас не так много выходов. Мы можем разрушить Акашу, но, учти, она прекрасно защищена, кроме того, вместе с Акашей рухнет Мэйфу, поскольку Акаша подпитывает мир мёртвых. Можно уничтожить разум Ватари, но, боюсь, ты будешь против такого выхода. Кроме того, есть вероятность, что Энма найдёт Ватари-сан замену. Я за следующий вариант — уничтожить Хрустальный Шар, ибо, похоже, именно там скрыт стартовый код, который подтолкнёт цепную реакцию: вызовет объединение Кин-У и Гёку-То и превратит тебя в Золотого Императора. Я даю тебе на размышление не более двенадцати дней, но я так щедра лишь потому, что мне самой нужно продумать план действий. И помни про Хисоку — чем скорее ты решишься, тем быстрее он выздоровеет».
Когда я дочитал, письмо само собой вспыхнуло в моих руках и превратилось в пепел, который рассыпался по комнате.
Почти угасший гнев всколыхнулся с новой силой. Эта женщина! Будь она проклята!
Но, если подумать, разве она одна создала ситуацию, из которой нет приемлемого выхода? Я тоже виноват, что заключил договор с Энмой. На себя и пенять…
А теперь чью бы сторону я ни выбрал, это будет ошибкой. Обезоружив Энму, я развяжу руки Лилиан. После того, как я стану не опасен, она с лёгкостью захватит мир. Отказавшись сотрудничать с Эшфорд-сан, я отдам Землю во власть Энмы, и это ничем не лучше.
Правда, я могу уничтожить Хрустальный Шар и начать сражаться против Эшфорд-сан, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, сам по себе, никем не ведомый, но тогда мне придётся убить Мураки… Расколоть его душу вместе с Оком ради лучшего мира. Просто перешагнуть через него, как он ради своей цели перешагивал через других.
Невозможно. Я не смогу.
Внезапно я с ужасом осознал, что даже если ради нового мира мне придётся пожертвовать жизнью всего одного человека, причём человека, который сам, будучи смертным, не щадил никого, я не сумею так поступить.
Именно на данном этапе размышлений я понял, что сейчас сойду с ума, если срочно не напьюсь. Поспешно собрав все свои оставшиеся сбережения, я отправился за спиртным.
Как я и думал, Коноэ-сан не прибавил к той информации, которой я владел, решительно ничего нового. То, что он прислал Тацуми, шеф объяснил тем, что некое шестое чувство подсказало ему, будто мне сейчас плохо. Он якобы сам не понимает, почему так поступил.
А я понял: очевидно, у магии Ока обнаружились некие погрешности, и одной из них была память Коноэ-сан, которая, вопреки всему, не стёрлась до конца.
Шеф спросил о моём самочувствии. Я сдержанно отозвался, что у меня всё прекрасно.
Выходя из кабинета, я споткнулся о Тацуми, тащившего кучу папок. Я пробормотал в сторону Сейитиро нечто маловразумительное и, сопровождаемый опасливым взглядом ответственного секретаря, переместился в лабораторию к Ватари.
Там я узнал, что Хисока ненадолго очнулся, но у него мгновенно начались невыносимые боли. Не помогали ни таблетки, ни уколы. Юноша промучился полтора часа и снова впал в бессознательное состояние.
Просидев возле Хисоки около часа, чувствуя себя законченным ничтожеством, не имея понятия, что ещё можно предпринять, я наудачу отправил новое сообщение Лилиан с просьбой встретиться и поговорить, но через минуту получил в ответ следующее: «Что касается твоего любовника: я пальцем о палец не ударю до тех пор, пока ты не уничтожишь Хрустальный Шар. Пустые разговоры меня не интересуют. Только от тебя зависит, как долго будет мучиться Хисока».
Я зло стёр sms, пошёл к Ватари и попросил денег взаймы. Ютака сумрачно взглянул на меня, протянул три тысячи йен, но при этом предупредил, что я окончательно сопьюсь, если начну вот так ежедневно снимать стрессы.
На следующий день о состоянии Хисоки узнали все, ибо скрывать это не было никакой возможности. Тацуми-сан, шеф Коноэ, Вакаба-сан и — неожиданно — даже Теразума пришли навестить моего напарника. Они долго меня утешали, уверяли, что всё образуется.
Я бы и рад был в это поверить, но Хисока в течение дня то приходил в себя, то снова терял сознание. И даже когда открывал глаза, не узнавал никого из нас. Сильнейшие лекарства не помогали уменьшить боль.
А ещё через шесть дней сбылось предсказание Лилиан — Хисока впал в кому.
Я был жалок и противен себе самому, но мало мне было жестокой реальности. С тех пор, как я поговорил с Эшфорд-сан в церкви Оура, почти каждую ночь мне навязчиво стало сниться, как на ночном лугу маленький Кадзутака, ещё не ведающий ненависти и душевной боли, смеётся и ловит цикад вместе со мной. А потом мы лежим, взявшись за руки, на влажной траве и глядим в небо, мечтая найти свою звезду и улететь туда вместе.
Если раньше я просыпался от снов о Мураки в горячем поту, кусая в отчаянии подушку, то теперь мои наволочки были мокры от слёз.
Я понимал, что даже этой невинной детской дружбы у нас никогда не будет.
Следующие два дня прошли в каком-то забытьи. Сейитиро, Вакаба, шеф пытались говорить со мной, но я всех упорно игнорировал. А потом свершилось чудо: то, что для меня стало искомым «третьим вариантом».
— Давай, ты будешь хоть иногда бриться и обедать, а не только пить, — увещевал меня Ютака спустя два дня после того, как Хисоку перевели в отделение интенсивной терапии.
Мы сидели в кабинете Ватари. Вернее, доктор сидел, а я полулежал на его столе, мужественно встречая последствия вчерашней интоксикации.
— Бон обязательно выкарабкается, — пытался вселить в меня надежду Ватари. — Даже люди впадают в кому, а потом выздоравливают и восстанавливаются! Не опускай руки. Борись за него! Ты же его любишь!
Я любил. Но, видимо, недостаточно сильно, чтобы предотвратить случившееся… И даже недостаточно, чтобы мои объятия, слёзы и поцелуи облегчили его жуткие приступы боли.