— Тысяча чертей! Никому не надо было говорить, вы сами об этом достаточно громко кричали.
— Где же?
— У дверей гостиницы «Меч гордого рыцаря».
— Вы, значит, там были?
— Да.
— С кем?
— Со множеством друзей.
— Друзей? Обычно в этой гостинице никого не бывает. А откуда явились ваши друзья?
— Из Гаскони, как и я сам.
— Вы подданный короля Наваррского?
— Вот еще! Мы душой и телом французы.
— Да, но гугеноты?
— Католики, как его святейшество папа, слава тебе господи, — произнес Самюэль, снимая колпак. — Но дело не в этом: речь идет о кирасе.
— Подойдем-ка к стене, прошу вас. На середине улицы нас слишком хорошо видно.
И они приблизились к дому, одному из тех, где обычно жили парижские буржуа с достатком; в окнах этого дома не было света. Над дверью имелось нечто вроде навеса. Рядом стояла каменная скамья, сочетавшая приятное с полезным, ибо путники пользовались ею, взбираясь на мулов и лошадей.
— Покажите вашу кирасу, — сказал торговец, когда они зашли под навес.
— Вот она.
— Подождите: мне почудился какой-то шум в доме.
— Нет, это в доме напротив.
В самом деле, напротив стоял трехэтажный дом, в верхних окнах которого порою мелькал свет.
— Давайте поскорее, — сказал торговец, ощупывая кирасу.
— Видите, какая она тяжелая! — сказал Самюэль.
— Старая, массивная, каких теперь не носят.
— Произведение искусства.
— Шесть экю. Хотите?
— Как шесть экю! А в гостинице вы заплатили десять за ломаный железный нагрудник!
— Шесть экю. Да или нет? — повторил торговец.
— Ого! Здесь вы торгуетесь, — сказал Самюэль, — а там дали столько, сколько с вас спросили.
— Соглашайтесь поскорее, — сказал торговец, — или же разойдемся подобру-поздорову.
— Странный вы все-таки человек, — сказал Самюэль. — Дела свои вы обделываете тайком, вопреки королевским указам, и при этом торгуетесь с порядочными людьми.