— Нет, я вижу ясно, говорю разумно и понимаю правильно. Вы сказали, что моя жена принадлежит кому-то другому, вы так сказали.
— И повторяю.
— Назовите этого человека и приведите доказательства.
— Кто прятался сегодня ночью в двадцати шагах от ваших дверей, с мушкетом в руках?
— Я.
— Очень хорошо, граф, а в это время…
— В это время…
— У вас в доме, вернее, у вашей жены был мужчина.
— Вы видели, как он вошел?
— Я видел, как он вышел.
— Из дверей?
— Из окна.
— Вы узнали этого мужчину?
— Да, — сказал герцог.
— Назовите его, — вскричал Монсоро, — назовите его, монсеньор, или я ни за что не отвечаю.
Герцог провел рукою по лбу, и на губах его мелькнуло что-то вроде улыбки.
— Господин граф, — сказал он, — даю честное слово принца крови, клянусь господом моим и моей душой, через восемь дней я укажу вам человека, который обладает вашей женой.
— Вы клянетесь? — воскликнул Монсоро.
— Клянусь.
— Что ж, монсеньор, через восемь дней, — сказал граф и похлопал рукой по тому месту на груди, где лежала подписанная принцем бумага, — через восемь дней, или… вы понимаете?..
— Приходите через восемь дней, вот все, что я могу вам сказать.
— Хорошо, так даже лучше, — согласился Монсоро. — Через восемь дней ко мне вернутся все мои силы, а когда человек собирается мстить, ему нужны все силы.
Он отвесил герцогу прощальный поклон, в котором нетрудно было прочесть угрозу, и вышел.
ХLIII
Тем временем анжуйские дворяне, один за другим, возвратились в Париж.
Если бы мы сказали, что они приехали исполненные доверия, вы усомнились бы в этом. Слишком хорошо знали они короля, его брата и мать, чтобы думать, будто все может обойтись родственными объятиями.
У анжуйцев еще свежа была в памяти охота, которую устроили на них друзья короля, и после той мало приятной процедуры они не могли тешить себя надеждой на триумфальную встречу.
Поэтому они возвращались с опаской, пробирались в город незаметно, вооруженные до зубов, готовые стрелять при первом подозрительном движении; и по пути к Анжуйскому дворцу с полсотни раз обнажали шпагу против горожан, единственное преступление которых состояло лишь в том, что те позволяли себе глазеть на проезжающих мимо анжуйцев. Особенно лютовал Антрагэ, он винил во всех своих невзгодах господ королевских миньонов и дал себе клятву сказать им при случае пару теплых слов.
Антрагэ поделился своим планом с Рибейраком, человеком очень разумным, и тот заявил ему, что, прежде чем доставить себе подобное удовольствие, надо иметь поблизости границу, а то и все две.
— Это можно устроить, — ответил Антрагэ.