— Разве вы не видите? Там, слева, что-то светится. Идемте, монсеньор, идемте.
— И верно, я вижу какую-то искорку среди тех камней.
— Это фитиль мушкета или аркебузы, монсеньор.
— А! — произнес герцог. — Кто же, черт побери, может там прятаться?
— Кто-нибудь из друзей или слуг Бюсси. Удалимся, сделаем крюк и вернемся с другой стороны. Слуга поднимет тревогу, и мы увидим, как Бюсси вылезет из окна.
— И верно, твоя правда, — сказал герцог. — Пойдем.
Они перешли через улицу, направляясь туда, где были привязаны их лошади.
— Уходят, — сказал слуга.
— Да, — сказал Монсоро. — Ты узнал их?
— Я почти уверен, что это принц и Орильи.
— Так оно и есть. Но сейчас я удостоверюсь в этом окончательно.
— Что вы собираетесь делать, монсеньор?
— Пошли!
Тем временем герцог и Орильи свернули в улицу Сен-Катрин с намерением проехать вдоль садов и возвратиться обратно по бульвару Бастилии.
Монсоро вошел в дом и приказал заложить карету.
Случилось то, что и предвидел герцог.
Услышав шум, который произвел Монсоро, Бюсси встревожился: свет снова погас, окно открылось, лестницу опустили, и Бюсси, к своему великому сожалению, был вынужден бежать, как Ромео, но, в отличие от Ромео, он не увидел первого луча занимающегося дня и не услышал пения жаворонка.
В ту минуту, когда он ступил на землю и Диана сбросила ему лестницу, из-за угла Бастилии появились герцог и Орильи.
Они еще успели заметить прямо перед окном Дианы какую-то тень, словно висящую между небом и землей, но почти в то же мгновение тень эта исчезла за углом улицы Сен-Поль.
— Сударь, — уговаривал графа де Монсоро слуга, — мы поднимем на ноги весь дом.
— Что из того? — отвечал взбешенный Монсоро. — Кажется, я тут хозяин и имею полное право делать у себя в доме то, что собирался сделать господин герцог Анжуйский.
Карета была подана. Монсоро послал за двумя слугами, которые жили на улице Турнель, и когда эти люди, со времени его ранения всюду его сопровождавшие, пришли и заняли свои места на подножках, экипаж тронулся в путь. Две крепкие лошади бежали рысью и меньше чем через четверть часа доставили графа к дверям Анжуйского дворца.
Герцог и Орильи возвратились так недавно, что даже кони их не были еще расседланы.
Монсоро, имевший право являться к принцу без приглашения, показался на пороге как раз в тот момент, когда принц, швырнув свою фетровую шляпу на кресло, протягивал ноги в сапогах камердинеру.
Лакей, шедший на несколько шагов впереди Монсоро, объявил о прибытии господина главного ловчего.
Даже если бы молния ударила в окна комнаты, принц не был бы потрясен больше, чем при этом известии.
— Господин де Монсоро! — вскричал он, охваченный беспокойством, о котором свидетельствовали и его бледность, и его взволнованный тон.
— Да, монсеньор, я самый, — сказал граф, успокаивая или, скорее, пытаясь успокоить, бушевавшую в его жилах кровь.
Усилие, которое он над собой делал, было столь жестоким, что граф почувствовал, как ноги под ним подогнулись, и упал в кресло возле дверей.
— Но, — сказал герцог, — вы убьете себя, дорогой друг. Вы уже сейчас такой бледный, что, сдается, вот-вот лишитесь чувств.