— Ох, господин Шико, там кровоподтек величиной с тарелку.
— Возьми-ка чистую белую тряпочку, смешай в стакане равное количество чистого оливкового масла и винного осадка и промой это место, приятель.
— Но труп, дорогой господин Шико… Что мне делать с трупом?
— Погоди. Дай мне чернила, перо и бумагу.
— Сию минуту, дорогой господин Шико.
И Бономе выбежал вон.
За это время Шико, очевидно не желавший терять времени, разогрел на лампе кончик тонкого ножика и разрезал посередине сургучную печать на конверте, после чего он вынул письмо и прочитал его с видимым удовольствием.
Тут вошел метр Бономе с маслом, вином, пером и бумагой.
Шико положил перо и бумагу на стол, а спину стоически подставил Бономе.
Бономе понял, что это значит, и начал оттирать кровь.
Что касается Шико, то он, словно не чувствуя боли, переписывал письмо герцога де Гиза к госпоже де Монпансье, сопровождая каждое слово каким-нибудь замечанием.
Письмо гласило:
— Какой чести? — прошептал Шико. И он повторил: — «Чем они того заслуживают»… — Все ясно, — сказал Шико, — кроме постскриптума. Что ж, обратим на него особое внимание.
— Дорогой господин Шико, — решился наконец заговорить Бономе, — вы еще не сказали, как я должен поступить с трупом.
— Ну, представь себе, например, что бедняга капитан затеял на улице ссору со швейцарцами или рейтарами и его принесли к тебе раненым. Ты ведь не отказался бы его принять?
— Нет, конечно.
— Предположим, что, несмотря на твой преданный уход, он перешел в лучший мир, так сказать, у тебя на руках. Это было бы несчастьем, и только, правда?
— Разумеется.
— Вместо того чтобы заслужить упреки, ты заслужил бы похвалы за свою человечность. Предположим еще, что, умирая, бедняга капитан произнес хорошо известное тебе имя настоятеля обители Святого Иакова у Сент-Антуанских ворот.
— Дона Модеста Горанфло? — с удивлением вскричал Бономе.
— Его самого… Что ты делаешь? Предупреждаешь дона Модеста; тот поспешно является к тебе, и, так как в одном из карманов убитого находят кошелек — понимаешь? — а в другом вот это письмо, никому на ум не приходит никаких подозрений.
— Понимаю, дорогой господин Шико, вы великий человек!
— Более того, ты получишь награду за то, что письмо пойдет нетронутым по назначению.
— Значит, в письме содержится тайна?
— В такое время, как наше, — всюду сплошные тайны, дорогой мой Бономе.
И, произнеся эту сентенцию, Шико так искусно соединил обе половинки печати, что даже самый опытный глаз не заметил бы ни малейшего повреждения. После этого он снова сунул письмо в карман убитого, велел Бономе перевязать свою рану, натянул кольчугу и, вложив шпагу в ножны, направился к выходу. Но, подойдя к дверям, он возвратился.
— Кстати, раз капитан умер, я расплачусь, — сказал Шико и бросил на стол три золотых.
Затем он приложил указательный палец к губам в знак молчания и вышел.
XIX
С глубоким волнением увидел снова Шико тихую улицу Августинцев и милый его сердцу дом с островерхой крышей, ветхим балконом и водосточными трубами в виде фантастических звериных морд.