− Норм.
− Пиши, чтобы я деньги на роуминг не тратила.
− Да я тебе переведу сейчас.
− Нет, нет. Я купила местную карту. Не видишь что ли?
Я реально даже не посмотрел, кто звонит. Мама такая довольная… Стоп! Я же писал ей вчера. Я полез в отправленные сообщения и понял, что мама не прочитала его. К чему бы это? Что с ней? Ноги подкашивались до сих пор (и болели). Я заварил себе чай – на кофе по-прежнему смотреть не мог, теперь кофе напоминал мне о торговом центре. Всё. С кофе я по ходу завязал, посмотрим − наркотик ли, говорят, что вырабатывается зависимость. После чая я доскрёб банку варенья. У нас дома вечно голод. Мама на работе, я на работе, мы рады любому вкусному хавчику. С надеждой я уставился в пустую холодильную камеру. В морозилке лежали замороженные шкурки от грудинки и пельмени. В холодильнике − барсучий жир от зимних кашлей и бронхитов, полбутылки прокисшего молока и что-то помидорное для борща тоже в банках. Эти банки были просто праздником. Второй год, или даже третий, мама приносила эти банки, называя их «осенние запасы», а рекомендации коллеги по обж, аккуратистки, болезненно осторожной, помешанной на здоровой пище и зоже – лучше любой рекламы. Её коллега, преподававшая обж, жила в пригороде, в коттедже, и покупала там эти банки, кто-то ей там продавал или дарил. Работая в продажах, я сделал вывод: клиента не обмануть больше чем на два сезона. Пелена от рекламы спадает именно за такое время, но это в технике. Я любовался бумажными крафт-этикетками, приклеенными к банкам. Каждая этикетка написана вручную! Мама обожала не только варенье, но и эти наклейки-ретро. Шрифты строгие чертёжные, а под надписью небольшие виньетки – гроздья смородины, клубничка, листик – нарисовано размашисто и уверенно.
− Шрифты и картинки рисует один и тот же человек, – замечала мама. − И смотри, какой прогресс, какая трансформация самих шрифтов. Сначала этикетки прямоугольные, теперь овальные, сначала пишутся маркером обыкновенным, потом толстым, широкой его стороной, а теперь линером ноль-восемь. Ох, эти современные ручки моя слабость, особенно одноразовые перьевые, не надо заправлять, выкинул и всё!
Когда мыли банки, этикетка разваливалась под водой, растекалась, превращалась в комочек, от букв не оставалось ничего, но оставалось воспоминание.
− Там какая то пенсионерка варит варенье. – говорила мама. – Замечай, Антон, что значит старая закалка, старое классическое образование.
− Мама. У меня не хуже.
Хоть я и не любил чертёжные шрифты, но архитектурный, а он присутствовал в банках прошлого лета, вполне сносный.
− Не перестаю удивляться совершенству этой женщины, язык не поворачивается назвать её бабулей. Это чертёжник, Антоний, а может и художник.
− Раньше, − сказал я, − рисунки были так себе.
− Но талантливый человек развился…
− Это на пенсии-то? Не смеши.
− Почему?
− Старый человек не может развиться.
− Да почему же?
− Он угосает, мама. Разве нет?
Холодильник напомнил противным писком, чтобы я закрыл дверь. Дурная техника: стиралка пикает, микроволновка, гриль, пароварка, теперь ещё холодильник. Я вынул банку с заправкой для щей – так гласила надпись. Я изучал тонкий шрифт классический чертёжный. Да. Несомненный талант, приходится это признать. Учащиеся маминого колледжа – руки-крюки, курицы без лап, мама их называла ампутанты, будто карандаш щупальцем держат… Да что тут говорить. Ручное черчение умирает в век технологий.
− Обрати внимание − шрифт точен невероятно, я проверяла, да и без проверки видно. А ведь всё на глаз, наклон, ширина, межбуквенный интервал… Всё идеально, ну или близко к этому… Принтер появится, бросят писать. – с сожалением
− Им принтер не нужен, у них нет таких объёмов как у Староверова, – вырвалось у меня.
Мама посмотрела испуганно и мы больше не продолжали разговор о шрифтах, мы его стали избегать.
Я сел за ненавистный компьютер – пока чаёвничал, завтракал меня осенила идея: найти по тэгу с этикетки этих фермеров-чертёжников. Я настучал тэг, когда-то умел печатать вслепую, правда с опечатками… теперь пальцы находили нужные буквы, но цифры и значки − мимо. Ничего, успокоил я себя, это не деградация, это дело тренировки, не мог же я признаться себе, что в свои двадцать четыре деградирую, я считал, что ещё и жить-то не особо начинал, всё учёба, а потом работа… Я стал рассматривать посты, выпавшие по тэгу: цветочки, луга и банки мёда – август праздновал плодородие и находился в зените цветущих флоксов и толстозадых кабачков, а вот и банка варенья со знакомой мне крафт-этикеткой. Шок! Рука держит банку. Знакомый мне до боли коричневый костюм с тремя полосками, ещё не выцветший или зафотошопленный. Угу, фото старое, но выложено три дня назад. Вот она это девчонка. Как всё элементарно. Она живёт в посёлке, она поселковая, она торгует этими банками. И тогда, когда я сидел на лавке, она передавала бритому покупателю банки. Он осторожно нёс пакеты, там было что-то стеклянное. Я разрегился со страницы ресторана, зашёл на страницу девчонки со своего аккаунта, подписался на неё. Почти все фото были с фотографиями банок на фоне сада или в антураже деревянного минимализма, древесины, срубов, пней – на фоне вагонки в тёмных сучках. Вообще фото были сделаны в ретро-стиле, как и этикетки. На одном фото − целая стопка этикеток, а банки на заднем фоне. На другом − банка на фоне какой-то чёрной полуразвалившейся избы или сараюшки – диафрагма была открыта, что поразило меня. Неужели она снимает на зеркалку, эта поношенная в смысле одежды несчастная девочка, вынужденная работать тайником. Когда она смотрела на меня, я успел поймать в её взгляде удивление, ошарашенность и − испуг, ненависти не было. А вот я её ненавидел, когда требовал деньги за возврат треклятого телефона – потому что у меня было плохое настроение, и я был зол на весь мир, а она попалась под руку. Я был зол на весь мир, а она попалась под руку, навсегда запомнил, как она шла с тем покупателем, в сумках-то были банки! Я изучил каждую фотографию, я лайкнул каждую запись, я читал короткие подписи, я изучил каждый тэг. На двух фото я даже рассмотрел тени людей на заднем плане – снималось на ярком солнце в полдень, тени были короткие… Я листал фото в карусели, в надежде увидеть её. Но нет. Ни на одном фото не было её лица, её фигуры, только рука, и то редко, когда фото снималось наспех. Ещё её имя. Тоня, студентка. Так и было написано в шапке, и её номер.
Время было за полночь, когда я вышел прокатиться на скейте до круглосуточного магаза по ночному непривычно душному Мирошеву. Непривычно душному − как бы не так. Это у меня схватывало дыхание, лёгкие отекли как при пневмонии, я умирал без кислорода от радости, от счастья. Я буду не я, если не познакомлюсь с этой Антониной и не возвращу ей телефон. Интересно, − внезапно врезалась мысль, − может та девчонка не Антонина. Может, просто костюм такой же. Два страшных спортивных костюма в одной местности – вполне вероятно. Надо созвониться, решил я, а не списываться. Вдруг реально старушка пожалует, вдруг она прячется под подписью «Тоня, студентка». Сейчас время когда всё решает молодость и красота продавца. Но ни одного фото продавца нет! Бабушки, увы, не бывают красивыми. Я смотрю на свою бабушку, сравниваю с портретом полувековой давности и поражаюсь точностью классика: если бы нам показали портрет спустя лет этак тридцать, то челик ни за что не признал себя, а если бы признал, ему сразу стало нехорошо, вплоть до обморочного состояния…
Своих можно встретить, когда нет многолюдья, когда все не свои улетучиваются − ночью. Как правило это происходит зимой или ночью. Но иногда встречаешь знакомцев и в толкучке. Мда… теория вероятности в действии. Ну и естественно в магазе я столкнулся с Дэном. Своих можно встретить, когда нет многолюдья, когда все не свои улетучиваются. В кассе что-то заклинило, карточки не принимали. Я знал, зачем это делается. Магазину срочно понадобилась наличка. Например, оплатить услуги тех же тайников. У тайника такса пятьсот – я об этом прочитал сегодня в интернете, я вообще много инфы нарыл после того, как мне пришлось уйти с работы – продавец обязан оплатить штраф в семь тысяч, если он что-то нарушил, продавца приглашают в мировой суд и там выписывают штраф. Тайник получает гонорар от проверяющей организации, но его может подкупить и пострадавшая сторона, заткнуть ему рот.
− Что там у тебя? − спросил Дан.
− Рыбка, − ответил я.
− Рыбка это хорошо. Это фософор, – подмигнул он и оплатил мою покупку. У Дэна конечно же наличка. После облавы за домом быта, наверное, следят налоговики.
− Для мозга, Дэнище.
На улице блестела после машина Дана.