− Я понимаю. – Она смотрела на меня влюблённым преданным взглядом. Будто и не было года разлуки и обид.
− И при чём тут художник? Ты же знала, что я здесь работаю.
− Я тебе писала − ты не отвечал.
− Я устаю, Тоня. Заболел тамада, я всё лето как белка в колесе.
− Знакомые видели тебя за рулём чёрного порша.
− Какие знакомые? У меня нет машины.
− Ты был не один, в салоне были люди. А другие знакомые видели тебя за рулём внедорожника, это ещё осенью.
− Тоня! У меня нет внедорожника.
− Но ты тоже был не один в салоне. И с прицепом.
− В салоне с прицепом?
− Бабушка всем разболтала про тебя, что ты меня бросил. Весь наш посёлок тебя выслеживает и мне докладывает.
− Тоня! Ну что ты! – я старался её успокоить, я умолял её, такой неудобный момент. − Я тебя не бросал. У меня мама переехала в Италию, я теперь бабулю, поддерживаю. И работа же.
− А ты остаёшься?
− Где?
− Или тоже в Италию уедешь?
− Да, остаюсь. Пока остаюсь.
− Значит, ты будешь монахом в Италии. Вот в чём дело.
− Почему монахом? − Такое ей не стоило сейчас говорить, вот именно сейчас.
− Ты забыл, кем я тебя видела? А я-то думаю: что-то не то. Ты просто был, католическим монахом, то есть будешь…
Я разозлился:
− Тоня! Зачем ты настаиваешь? – Я не стал добавлять насчёт Староверова, насчёт того, что он её подучил.
Она проигнорила вопрос и упрямо заявила.
− Подожду, пока праздник закончится.
− Сейчас мои друзья подойдут, − я подумал, вдруг она не захочет видеть Дана, она ж его не любила.
− Те с картины?
− Да. Те с картины, − и я вернулся к гостям, подальше от неё.
− Антоний! – крикнула она. Это был даже не крик, а хрип, она готовилась разрыдаться. Такое бывает у детей, когда они сильно ударятся: вскрикивают, потом замирают, а после уже завывают от боли – наблюдал на детских праздниках не раз.
Я вернулся к ней:
− Тоня! Сейчас придут друзья, посидим и поболтаем. Ну не могу я сейчас, извини. Умоляю, подожди!
Не мог же я её прогнать, да и, зная её характер, уверен, она не ушла бы, ещё бы кинулась сливы подбирать. Вид у неё стал несчастный, побитый, она поправилась за год: смотрела преданно, но непреклонно, упрямо, по-волевому, как прапорщик на военных сборах. Я решил: пусть будет, как будет. И вернулся к гостям. Я был сама любезность и боялся признаться: хочу показать Тоне, какой я необыкновенный и обворожительный. Мамочки таяли от моих стихов, моих разговоров и заученных с аниматорами сценок-шуток. Какой-то отец, завалящий и худой, явно знавший когда-то лучшие дни, смотрел на меня угрюмо, враждебно, нелюбезно, даже агрессивно. Ревнивец. Вышел на террасу Савва. Он стал спрашивать мамочек, как вообще впечатления и так далее – типа он такой пиар-менеджер. Они стали отвечать, я знал: Савва их не слушает, но прилежно кивает. К моему счастью аниматоры закруглились, дети подрались из-за последней шоколадной фигурки Михайло-жнеца. Официанты в срочном порядке вынесли ещё фигурки – у нас их всегда навалом − не помогло, кто-то из детей расплакался, все стали разбирать шары и уходить. Детские праздники часто заканчивались драками, я давно к этому привык. Дети устают и начинает требовать всего-всего и побольше. Мы с Филипчиком, замурованным в ростовую куклу Михайла вручали волшебные кульки. Это действовало на обиженных стопроцентно, но и стоили эти подарки недёшево. Оговаривая прайс, я всегда просил не экономить на заключительных персональных наборах с символикой ресторана. Наборы − как шлейф на празднике, как частица воспоминания, в волшебном кульке были съедобные именные открытки, милые душевные, пастила, нуга и медовые ручной росписи пряники… По тропинке к террасе прихрамывал Дан – во время последней нашей поездки он разозлился, ударил ногой по покрышке, непонятным образом отбил пятку. Жорыч обычно всегда сидел с нами. Но сейчас он уехал в мэрию – его вызвали для подготовки дня города. Я подумал, что Тоня пришла довольно кстати – Жорыча ввечеру нет, это редкость.