Операция «Престол»: читать начало книги онлайн

Здесь свято следовали законам Гулага: никакой пощады, никакого послабления. Не можешь, значит, умрешь…

Шедший слева от Алексея мужчина лет пятидесяти покачал головой.

Заметив вопросительный взгляд Анненкова, он негромко, чтобы не слышал конвой, сказал:

— Читая поэмы Некрасова о путешествии жен декабристов за Урал, я всегда считал, что декабристки были непревзойденными страдалицами. Попробовали бы они вот так вот, как мы…в столыпинских…

Алексей кивнул.

Это была правда, и если бы жены декабристов добирались до своих мужей так же, как они до предназначенных им зон, из них просто никто бы не доехал.

Впрочем, не в «Столыпине» дело, это самый обыкновенный купированный вагон, в котором из девяти купе пять предназначены арестантам. Они отеделны от коридора решеткой и напоминают собой самый настоящий зверинец.

Столыпинское купе рассчитано на одиннадцать человек, однако набивают в него в два раза больше.

И вот так, сидя друге друге и задыхаясь от ядовитых испарений от разгоряченных тел, заключенные едут месяцами.

Но куда страшнее даже не это, а то, что практически всю дорогу людей кормят только селедкой.

А вот воды не дают.

Никакой, ни холодной, ни горячей. Дабы не водить зеков в туалет, откуда они могут сбежать.

Если же к этому прибавить постоянные унижение конвойными, которые не считают зеков за людей, то можно понять, в какую пытку превращается путешествие из тюрьмы в лагерь…

— Но, слава Богу, — продолжал собеседник Алексея, — отмучались, дальше будет легче. А вы как думаете?

Алексей так не думал. Тем не менее, он, чтобы хоть как-то ободрить зека, улыбнулся и неопредленно пожал плечами.

Хотя какая тут, к черту, могла быть неопределенность, поскольку могло быть только хуже.

Особенно если учесть, что этот человек был осужден по пятьдесят восьмой, как ее называли, «фашистской статье». А это означало только то, что его будут давить за малейшую провинность не только администрация и конвой, но и блатные.

Так и не дождавишсь от Алексея ответа, заключенный покачал головой и всю остальную дорогу молчал.

А дорога выдалсь куда как тяжелой.

В нескольких местах заключенных заставляли обходить огромные лужи по тайге, и через несколько таких обходов одежда на многих висела клочьями.

Солнце светило в полную силу, и донимала мошкара. А поскольку курить в строю было запрещено, люди хлопали друг друга по спинам.

Злобствовали и конвойные, которым тоже не улыбалось тащиться почти пятнадцать километров по сплошной грязи.

И они все чаще срывали свое зло на беззащитных зеках, лишенных возможности хоть как-то отвечать своим давно уже потерявшим человеческий облик конвоирам.

Они даже не кричали, а просто били прикладами куда придеться.

И когда один из зеков, не выдержав этой пытки, кинулся в тайгу, они с каким-то диким наслаждением открыли по нему стрельбу из винтовок.

После чего начальник конвоя, едва взглянув на изрешеченное пулями тело несчастного, равнодушно сделал еще одну пометку в своем страшном списке.

И надо ли говорить, какое облегчение почувствовали измученные дорогой и конвоем люди, увидев, наконец, лагерные вышки.

Шедший рядом с Алексеем мужчина снова повернулся к нему.

— Теперь я понимаю, — грустно произнес он, — почему вы мне не ответили…

Обрадованные окончанием долго и мучительного пути люди прошли лагерные ворота, над которыми красовался лозунг «Труд в СССР — есть дело чести, славы, доблести и геройства!»