Не знаю, верить ему или нет. Но точно знаю: верить я не хочу.
– Я все еще тебя ненавижу, – говорю, впрочем, без особого пыла. В основном для того, чтобы напомнить об этом себе. Окутываю себя словами, как плащом.
Уголок рта Всадника приподнимается.
– Я знаю, – кивает он.
Война еще немного колдует над ранами, а я наблюдаю за движениями его рук. Мое удивление растет.
– Как ты это делаешь? – наконец, спрашиваю я. – Как исцеляешь.?
– Я просто этого хочу. – Он замолкает, и я уже думаю, что объяснение окончено, но он добавляет: – У меня и у всех моих братьев есть способности, противоположные основным силам. Мор может как наслать болезнь, так и излечить от нее. Голод – уничтожить урожай и вырастить его. Смерть забирает жизнь и дарует ее. – Война снова делает паузу. – Я же могу ранить… и исцелить.
Не знаю, что на это ответить. Кажется, голова сейчас взорвется. Значит, Всадникам приказано уничтожить человечество… и в то же время дарованы силы спасти его.
Война долго смотрит на меня, переводит взгляд на мои губы. На этот раз я чувствую приближение поцелуя. Война придвигается ближе, я наклоняю голову, чтобы легче было поймать его губы.
Война жесток и неумолим, но он не только зло. Он доказывает это прямо сейчас, в тот самый момент, когда его прикосновения еще согревают мою кожу. Всадник склоняется ко мне, я тянусь к нему… И в последний момент отворачиваюсь. Я не могу. Одно дело – прощение. И совсем другое – вот это. Я не могу перейти эту черту.
Не могу.
Я все жду, когда Война потребует вернуть свою постель, но этого не происходит. Ни в середине дня, когда я то просыпаюсь, то вновь проваливаюсь в сон, ни вечером, когда солнце скрывается за горизонтом и лагерь затихает.
Война подходит ко мне несколько раз – тихо приносит еду, касается моей кожи, чтобы продолжить исцеление. Его рубиновые татуировки светятся в темноте.
– Почему ты еще не спишь? – бормочу, чувствуя его прикосновения, кажется, уже в пятый раз за ночь.
– Мне не нужен сон, – отвечает он. Я тут же распахиваю глаза, а Война, помолчав, добавляет: – Моему телу он не нужен. Это человеческая черта, которую я просто перенял за время, проведенное среди вас.
Мой мозг затуманен сном, но вдруг до меня доходит.
– Тебе не нужно спать?! – Я даже слегка приподнимаюсь.
– Я умею исцелять раненых и поднимать мертвых, а тебя удивляет это? – усмехается он.
Справедливо. Я опускаюсь обратно на подушки.
– Что еще ты умеешь? – спрашиваю.
– Ты уже знаешь все мои тайны. Мне не нужны ни еда, ни питье, хотя я могу наслаждаться ими. Я говорю на любом наречии из тех, на которых говорят или когда-либо говорили на Земле, хотя отдавать приказы предпочитаю на мертвых языках. И я умею поднимать мертвых.
Наступает тишина, и я снова закрываю глаза, позволяя Войне спокойно работать. Но уснуть больше не могу. Не сейчас, когда ладони Всадника касаются моего тела, а днем я сама едва его не поцеловала. Я все еще смущена, что сразу после нападения захотела ощутить вкус его губ, пусть всего на мгновение.
Снова открываю глаза.
– Зачем они это сделали? – негромко задаю вопрос. – Почему напали на меня?
Я смотрю на него. Возможно, полумрак играет со мной злую шутку, но сейчас глаза Войны кажутся такими печальными… Не замечала этого раньше, думала только о том, как он ужасен. Но сейчас в его лице нет ни намека на жажду крови, и это преображает Всадника.
– Сердца людей полны зла, жена, – говорит он.
У меня нет сил, чтобы спорить. Я ненавижу Всадников, это так, но сейчас я, кажется, гораздо сильнее ненавижу других людей. Мы всегда были настолько жестокими? Или такими нас сделали четверо Всадников, ступивших на землю?
Руки Войны отпускают мое тело.
– Спи, Мириам. И не беспокойся о других людях и об их мотивах. Ты еще восстановишь справедливость.
Странные слова.