– Эль-Мансура должна пасть, и я буду там, – произносит Война, увидев мое лицо.
Чувствую, как сердце обрывается и падает. Война отложил все свои дела на неделю, а я имела глупость надеяться, что он отложит их на более долгий срок – гораздо более долгий.
– Ты же можешь этого не делать, – шепчу я. – Можешь остановиться.
Он притягивает меня к себе и крадет поцелуй, прежде чем я успеваю его оттолкнуть.
– Ради тебя почти могу.
Почти.
Прошлая неделя заморочила меня, исказила реальность, но теперь это закончилось. Я знала, что ничего не изменится, но не ожидала, что мне будет так не по себе.
Смелее, Мириам.
Если я хочу, чтобы мир изменился, нужно действовать.
– Хочу спросить кое о чем, – осторожно говорю я. – Если ты можешь судить сердца людей, можешь ли ты видеть, замышляют ли они злое?
Каковы пределы твоих возможностей, дорогой Всадник?
Неожиданная смена темы заставляет Войну нахмуриться.
– Мне не дано видеть будущее, Мириам, и я не могу читать мысли людей. Я могу только почувствовать их суть. И даже она может измениться – в другое время и в других обстоятельствах.
Я провожу по одной из алых татуировок Войны. Эти отметины на его груди выглядят как пролитая кровь.
– А мое сердце для тебя открыто? – осторожно спрашиваю я.
– О да, – отвечает он.
– И как, оно хорошее?
– Достаточно хорошее.
«Для меня», – кажется, добавляет он мысленно.
Достаточно хорошее. Достаточно хорошее, чтобы Всадник поверил, что я действительно сдалась ему в Порт-Саиде – ведь только этого он от меня и хотел. Все дело в том, что достаточно хорошее сердце – это далеко не то же самое, что хорошее. Тем хуже для Войны, потому что хорошее сердце всегда скажет правду, а достаточно хорошее – не обязательно.
Я сказала ему, что сдаюсь, ну, и… соврала.
Я ни от чего не отказалась.
В ушах грохочет взрыв, такой силы, что меня отбрасывает в сторону, и я падаю в воду.
Мрак. Пустота. Потом…
Я хватаю воздух ртом. Кругом вода, огонь и – боже, как больно – боль, боль, боль. Такая резкая, что у меня чуть не останавливается дыхание.
– Мама, мама, мама!
Я не вижу ее. Никого не вижу.
– Мамочка!
– Мириам!
Я просыпаюсь, хватаясь за горло, будто меня душат. Война смотрит на меня сверху вниз, его глаза темные, как оникс. Между бровями залегла морщина.