Земля незнаемая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Константинополе торг ведут разумно. Греки и иноземные гости знают, где какой товар продавать: золото на Мессе, товары с загадочного Востока в Эмволах, а между Милием и Халкой, чуть ли не у самого царского дворца, зазывают люд торговцы благовониями. Каменные ряды здесь тесно уставлены сосудами, на гладких досочках разложено душистое мыло, баночки с ароматными притираниями. На все лады кричат горластые зазывалы.

Выйдя на площадь Августеона, тмутороканские паведщики[86] направились к храму Софии Премудрой[87], строгому и высокому, с куполообразной крышей, увенчанной огромным крестом, с широкими распахнутыми дверями, отливающими золотом, переливающимися цветными камнями и серебром.

Пройдя через толпу, забившую площадь перед храмом и паперть, русы вошли в собор. В сумерках трепетали огоньки лампад и свечей, играли переливами подвешенные на цепях наборные висячие лампады, сделанные в виде гроздьев винограда, небесно-голубой гладью радовали балки и купол крыши, поддерживаемый четырьмя столбами, блестело золото, темнели лики святых, а перед алтарём яркая россыпь звёзд и крест вещали силу христианства. По всей длине храм Софии разделяли четыре ряда колонн. Внутренние, сужавшиеся кверху, подчёркивали высоту и стройность здания, упирались невидимо в расписной потолок, а на боковых крепко держались хоры и забранные искусными резными решётками верхние места.

Бывая в Царьграде, Давид каждый раз с дивом взирал не только на бесподобные творения человеческих рук, которыми Константинополь поражал чужеземцев, но и на то, как живут греки. В богатстве и роскоши соперничали между собой патриции, пресыщая себя.

А рядом в скудности ютились ремесленники и рабы, бедные торговцы и люд без занятий, разноплеменный: греки и армяне, иудеи и славяне — византийские плебеи, неугомонные, подчас буйные.

Однажды, Давид сам тому свидетель, толпа в бесчисленном множестве, вооружённая дубинами и камня ми, вывалила с ипподрома и, подстрекаемая зачинщиками, принялась крушить дома именитых, жечь их подворья. В ту ночь ненасытный огонь слизал не один квартал царственного города. А наутро на непокорных базилевс бросил воинов. Мечами и копьями они усмиряли плебеев, а в церквах священники призывали к тишине и Миру.

Пристроившись особняком у боковой колонны, Мстиславовы послы отстояли вечерню. До самого купола возносилось умиротворяющее пение хора, гремел бас дьякона, пахло ладаном. Зазвонили колокола, возвещая конец службы. Толпа закружила Давида, вынесла из духоты на воздух. Он огляделся, разыскивая глазами своих. Увидел их сходивших по широким ступенькам паперти: киевляне Любомир с Вышатой да Славин, купец тмутороканский, — а ныне они послы князя Мстислава.

Пробираясь в толпе, они вышли на главную улицу Константинополя, именуемую Мессой. Посвежело. С моря дул ветер. Давид запахнул плащ. По каменной мостовой шаркали подошвы, топали копыта, гремели колеса. Верхом на муле, в окружении бежавших следом слуг проехал патриций. Расталкивая прохожих, пробежали рабы-носильщики, удерживая на своих плечах крытый паланкин. Протрусил навьюченный огромными глиняными амфорами осел. Перебраниваясь, пробрела компания пьяных бездельников. Мальчишки протащили на верёвке юродивого.

За городом, в предместье, улицы узкие, по холмам петляют, переваливают. Грузный Вышата, тяжело отдуваясь, промолвил:

— Что в Киеве, на Подоле.

— В Киеве, верно, первый снег выпал, — сказал Любомир.

— Оно, поди, и в Тмуторокани мороз прохватывает, — вздохнул Славин. — Доколь жить здесь будем, пора бы домой воротиться.

— А что скажешь князю Мстиславу? — спросил его Давид.

— Да и до весны теперь как плыть станешь? Море-то неспокойное. Будем ждать тепла. А к тому времени и базилевс воротится.

— Греки-то кормят нас, — усмехнулся Вышата, — по правде, не обильно.

Славин рассмеялся.

— Они о те, Вышата, пекутся, чтоб похудел, а то, вишь, еле ноги переставляешь. От обжорства и лопнуть можешь.

Вышата обиделся, но смолчал. Из распахнутых настежь дверей приземистой харчевни раздавались весёлые голоса бражников, смех греховных девиц, разило кислым вином и горелым луком.

— Беспутство, что геенна, — поднял палец Давид.

— Содом, — поддакнул Вышата. У ворот подворья святого Мамонта солдаты префекта при свете факела подбрасывали кости, ругались за каждый проигранный фолл[88]. Увидев русов, ненадолго отложили кости, мельком оглядели гостей. Налегке идут. Если б несли эти купцы при себе какой товар, тогда иное дело. Глядишь, недозволенное оказаться может, а это солдатская пожива. А когда в город русы направляются, поглядеть непременно, чтоб оружья при них не оказалось. На этот счёт префект дал строгий приказ. Русы скрылись, и солдаты снова принялись за кости.

Зима в Константинополе не то что на Руси, По утрам лёгкий мороз затянет ледяной коркой лужи, но едва взойдёт солнце, они оттаивают. Далеко в синее небо вытянулись зелёные стрелы кипарисов, недвижно стоят разлапистые ели и, не замечая холодов, красуются, не сбросив листву, дуб и лавровишня. Петруне дивно такое. И что это, зима не зима, так себе: без снега, без метели, без салазок. По вечерам, греясь у жаровни с тлеющими деревянными углями, Петруня рассказывал Анастасу, какие трескучие морозы у них в Киеве, с вьюгами и снежными заносами. Анастас слушал и улыбался. К утру, когда перегорал огонь в жаровне, в мастерской становилось зябко. Петруню бил озноб. Он вскакивал, прыгал попеременно то на одной ноге, то на другой, пока не согревался, и, подхватив амфору, торопился к водопроводу. Пока туда бежал, под ногами ледок похрустывал, оттуда по лужам шлёпал. Анастас тем часом варил хлёбово — пустую полбу. Только и того, что горячо. Поест Петруня и не сыт. Редко в какие дни полба была С мелкими кусочками мяса.

Не раз припоминал Петруня, какие каши доводилось едать дома да какие высокие и душистые, с румяной корочкой хлебы пекла стряпуха…

Однажды, взобравшись на леса, Петруня приглядывался к работе каменных дел мастеров. Особенно понравился ему высокий плечистый мастер с клеймом на лбу. Он клал камень к камню быстро и ровно. Петруня остановился рядом.

— Вижу в тебе русича, отрок, — не прекращая работы, по-русски сказал мастер. — Я тоже русич. Зовут меня Малк.

Петруня растерялся. Разве мог он подумать, что этот раб из Руси попал в неволю? — мастер заговорил снова.

И Петруня, изредка поглядывая на стоявшего поодаль надсмотрщика, рассказал Малку о своих мытарствах.

— Много лет я здесь, отрок, — поведал ему Малк. — Состарился, но Русь не забыл. Вишь отметину на челе то знак за побег. Нынче, чую, не убежать мне. День и ночь за мной вот он доглядает. — Малк указал глазами на надсмотрщика. — А тебя я заприметил с того самого дня, как зодчий сюда привёл. И вот что я тебе скажу. Бежать надо, отрок, пока нет за тобой надзора и покуда ошейник не надели. Как бежать, то сам подумай. Теперь поспешай отсюда, вишь, грек идёт.

7

От Милия и до священного дворца подернутую инеем дорогу посыпали цветами. Гирлянды роз свисали на стенах домов, обвивали портики и колонны. Мягкие восточные ковры устилали мостовую. Шумные плебеи теснились по ту и другую сторону улицы Мессы. Нетерпеливых сдерживали солдаты императорской гвардии. В низко надвинутых шлемах, лёгких кольчугах, они выстроились на расстоянии локтя друг от друга, зорко следя, чтобы никто из крикливых оборванцев, высыпавших поглазеть на благочестивого базилевса, не заступил ему дорогу.

Розы и другие цветы искусные садовники выращивали зимой в императорских оранжереях.

[86] Послы.

[87] Храм Софии Премудрой — главный собор Византийской империи, воздвигнутый по повелению императора Юстиниана в 532–537 гг.

[88] Мелкая медная монета.