В том месте, где она меня ущипнула, наливался синяк.
— Какая же ты жестокая, — сказал я, — а еще, называется, психотерапевт!
— С тобой кто угодно станет жестоким. Твои слова провоцируют жестокость. И знаешь почему? Потому что ты отмежевался от своих слов. Людям кажется, что за твоими словами прячется живой человек, но это всего лишь иллюзия. За твоими словами — черная дыра. И когда однажды это поймешь, то действительно станешь жестокой.
Колесо обозрения сделало еще один круг. Мы опять повисли на самом верху.
— Ребекка, ты думаешь, что мы… тебе не кажется, что то, что сейчас происходит с нами, — это смягчающие обстоятельства?
Мы смотрели на очертания отелей вдали, на казино, на набережную, на бредущих по ней пешеходов.
— Бывают еще и не такие смягчающие обстоятельства, — ответила она, вытащила ногу из правой туфли и сбросила туфлю вниз. Потом скинула туфлю и с левой ноги тоже. — Они дырявые. Давно пора было их выбросить.
Колесо обозрения снова медленно поехало. Я смотрел в одну точку. Я не выношу сентиментальности, поэтому старался подобрать слова, которые уместны по отношению к человеку, который только что скинул с колеса обозрения свою обувь.
Подходящих слов я не нашел, и поэтому мы начали целоваться. Вначале осторожно, потом уже не слишком осторожно, словно поцелуями хотели стряхнуть с себя разочарование; мы делали это очень энергично — так трут унитазы, которые настолько давно никто не мыл, что коричневый налет крепко въелся в фарфор.
Мы сошли с колеса обозрения и зашагали по мокрому бульвару — Ребекка шлепала в одних колготках, босиком.
— Ну как ты? — спросил я.
— Ничего, я привыкла, — ответила она.
В спортивном магазине, где мы мерили обувь, Ребекка вдруг сказала:
— Вообще они симпатичные.
— Кто?
— Мои родители.
— Я думал, ты это о продавцах.
— Да они тоже симпатичные.
— Симпатичные родители — это хорошо. Как трогательно, что твоя мать, умирая, все же решила послать мне эти витаминные таблетки.
— Она узнала, что я собираюсь тебя навестить, и сказала: «В последний раз, когда я его видела по телевизору, он плохо выглядел, у него был такой бледный и нездоровый вид, — на вот, захвати для него». Моя мама и вправду бывает очень доброй, но сама она выглядит крайне бледной и нездоровой.
В Европе сейчас четверть двенадцатого ночи. По всей вероятности, моя жена уже готовится ко сну в своей гостинице в Базеле. Возможно, она еще немного почитает или попытается дозвониться в Нью-Йорк, узнать, дома ли я. А может, она со своими базельскими друзьями ходила ужинать в какой-нибудь ресторан и сейчас, слегка под хмельком, возвращается в гостиницу. Должно быть, перед сном она захочет еще принять ванну, чтобы расслабиться.
Через несколько дней после того, как я встретил свою будущую жену и ее мать в обувном магазине, она мне позвонила. Это был ее первый звонок мне.
— После твоего ухода ночной магазин уже совсем не тот.
Она не представилась, но это было, в общем-то, ни к чему. Мне не так уж часто звонили.
— Правда? Я не знаю. Я туда больше не заходил.
— Поссорился с хозяином?
— Да нет, но порой я исчезаю на минутку, а порой навсегда.
— Чем ты сейчас занимаешься?
Я замялся.
— Да так, всякое-разное.