Последние дни плавания не приносили успеха. Бриг всюду встречал только льды, льды, льды…
22 августа мореплаватели подошли наконец к полосе чистой воды. Литке повел бриг на север, стараясь не удаляться от берега. Он хотел обязательно добраться до пролива Маточкин Шар, разделяющего северный и южный острова Новой Земли, и глубоко изучить этот район, очень важный для развития отечественного мореплавания. Ведь только миновав Новую Землю можно было плыть дальше на восток.
Земля, мимо которой они теперь проплывали, была сурова. Голые скалы с вершинами, покрытыми снегом, без единого деревца, придавали ей унылый, неприветливый вид. Кое-где на большом расстоянии друг от друга виднелись избы, оставленные русскими промысловиками, и каменные столбы, показывающие, что здесь уже были люди. Около каждого приметного мыса, за которым мог укрыться вход в узкий Маточкин Шар, бриг останавливался, и мореплаватели вели наблюдения. Одновременно Литке давал местности названия, — так, один из мысов получил имя Лаврова, в честь старшего офицера брига, а гора конической формы стала называться именем вице-адмирала Г. А. Сарычева.
Вскоре, однако, капитан заволновался: судя по карте, корабль уже отошел на 16 миль севернее Маточкина Шара, а входа в пролив все не было. Не доверяя прежним съемкам, Литке продолжал плавание к северу. Но пролива не нашел.
Между тем сильные ветры и недостаточная глубина моря не позволяли приблизиться к берегу. Можно было, конечно, послать туда шлюпки, но на это потребовалось бы дополнительное время. А уже близилась осень.
В самом конце августа корабль застрял между берегом и грядой льдов. Ледяная стена тянулась далеко на север. Двое томительных суток моряки находились в белом плену… Наконец, удалось выбраться к чистой воде. Полярная осень дохнула настоящим морозом. Повалил густой снег. Лед мог стать в любой день, а до Архангельска предстояло еще идти и идти… Бриг повернул обратно.
На пути домой судно дважды ударилось о каменную отмель. Команда пережила несколько острых моментов. Однако и на этот раз все обошлось благополучно. 8 сентября корабль подошел к песчаной отмели, берег был уже рукой подать… Но лоцман, который вел судно к порту, посадил его на мель. Это оказалось последним испытанием.
Бриг пришел в Архангельск 11 сентября 1821 года. Результаты обнадеживали: первая русская научная экспедиция к Новой Земле установила ряд важных данных о природе этих суровых мест.
Командир убедился, что его бриг — вполне надежное судно, имеет прекрасные мореходные качества, а команда неустрашима л опытна. Теперь он уже доподлинно знал, какова обстановка плавания и работы в арктических условиях. Главное же, он определил периоды, когда берега Новой Земли не покрыты льдом сплошь. Следовательно, пролив Маточкин Шар рано или поздно будет им найден.
И тут его ждало открытие: используя свои записки и карту другого исследователя, Литке определил место, где должен был находиться вход в пролив.
Два с половиной месяца Литке провел в Архангельске не напрасно. Он приводил в порядок собранные материалы, составляя карты и опись увиденной части западного берега Новой Земли. В декабре 1821 года он приехал в Петербург и доложил о результатах экспедиции. В Адмиралтействе решили: послать бриг в те же места вторично. Литке тотчас согласился. Словно и не было всех недавних испытаний, опасностей, тревог, разочарований…
Сама жизнь воспитала и закалила в нем твердую волю. Судьба никогда не баловала этого человека; даже в детстве она была к нему крайне сурова. Она словно прививала ему терпение, целеустремленность, самообладание… Впоследствии это все дополнило и подкрепило его страстную приверженность к науке.
…17 (28) сентября 1797 года в доме Петра Ивановича Литке, коллежского советника, члена коммерц-коллегии и инспектора Петербургской и Кронштадтской таможен, произошло несчастье. Через два часа после родов умерла горячо любимая жена Литке Анна Ивановна, с которой он прожил без малого тринадцать лет. Овдовев, Петр Иванович остался с пятью детьми на руках, из которых младший был новорожденным младенцем. Петр Иванович был в отчаянии от потери, боролся с мыслью о самоубийстве. К счастью, благоразумие взяло верх. Детей распределили по родственникам. Лишь самый младший продолжал доставлять хлопоты.
Спустя год Петр Иванович женился вновь. Его супругой согласилась стать семнадцатилетняя Екатерина Пальм. Она была моложе своего мужа почти на тридцать лет.
Впоследствии Федор Петрович писал о ней: «Она была весьма хороша собой… Ума весьма ограниченного, образования никакого, даже и внешнего, общественного. Характера тяжелого, двуличного, она не имела даже той простой сердечной доброты, которою прикрываются многие недостатки». Отец устранился от забот о младшем сыне, не проявляя к нему даже тени внимания, теплоты.
Единственным близким человеком для маленького Феди осталась бабушка. Вскоре после женитьбы отца мальчик вместе с ней переехал в Петербург к дяде Федору Ивановичу Энгелю — крупному государственному деятелю. В этой семье мальчик прожил до 1804 года, научился читать и писать. Потом его отдали в пансион Е. X. Мейера.
Пансион помещался на Васильевском острове, у Тучкова моста. Как писал впоследствии в своих воспоминаниях Ф. П. Литке, содержатель пансиона Ефим Христофорович Мейер, бывший преподаватель кадетского корпуса, «по педагогической системе того времени считал палку альфой и омегой всего воспитания, — буквально палку, потому что экзекуции производил не розгами, а тоненькими камышовыми тросточками… Этот период, как и вообще все мое детство, не оставил во мне ни одного приятного воспоминания, ни одного из тех воспоминаний, которые в воображении большей части людей рисуют детство в таком розовом цвете. Не знать ласк матери уже есть большое несчастье. Но меня, кроме бабушки, никогда никто не ласкал».
Шесть дней Федя находился в пансионе, а на седьмой появлялся в доме отца, который жил в то время на Васильевском острове, на Большом проспекте, между 3-й и 4-й линиями.
Не трудно представить всю глубину горечи, которую испытывал беззащитный ребенок под холодным взглядом мачехи. Отец же запомнился в те годы угрюмым, всегда чем-то озабоченным: «Я не помню, чтобы он когда-нибудь меня приласкал, хотя бы потрепал по щеке, но трепку другого рода мне случалось испытывать, большей частию по наговорам мачехи».
После четырех лет пребывания в пансионе Федор Литке вынес оттуда «весьма плохое лепетание по-немецки, по-французски и по-английски, 4 правила арифметики с именованными числами и дробями, да из географии названия главных стран и городов».
В 1808 году умерли отец и бабушка, и детей определили на воспитание к родственникам. Одиннадцатилетнего Федора вновь отдали в дом Энгеля. «Дядя взял меня к себе, как берут с улицы мальчика, чтобы не дать ему умереть с голоду, — вспоминал Литке. — Он не обращал на меня никакого внимания, как разве для того только, чтобы меня побранить или выдрать за уши. Я оставался без всякого надзора, без всякого руководства, не имел ни одного учителя, — все это с 11 до 15 лет! Потерю таких 4 лет я никогда уже после не мог возместить никакими трудами».
Правда, в доме Энгеля Федор встречал по понедельникам, во время званых обедов, интересных людей. Эти дни были для него настоящим праздником. К Энгелю приходили баснописец И. А. Крылов, президент Академии художеств А. Н. Оленин, директор лицея Е. А. Энгельгардт. Подросток слушал беседы взрослых, раскрыв рот от восхищения. Богатая библиотека дяди и встречи со знаменитыми людьми того времени остались в памяти Федора Петровича на всю жизнь. Это отчасти заменило ему школу, способствовало разностороннему развитию.
А в 1810 году произошли события, впоследствии резко изменившие жизнь Федора Литке. Его сестра Наташа познакомилась с морским офицером Иваном Саввичем Сульменевым. Они вскоре поженились и переехали в Кронштадт.
В том же году в доме Энгеля поселились двоюродные братья Федора — Владимир и Теофил, приехавшие в Петербург, чтобы подготовиться к поступлению в военные училища. С ними занимались учителя. Начал кое-чему учиться и тринадцатилетний Федор: он переписывал для братьев уроки, перебеливал чертежи. Это продолжалось два года.
Энгель не обращал внимания на частые отлучки Федора. Тот же чуть ли не каждую неделю стал ездить к сестре Наташе в Кронштадт. Добирался на парусных катерах. Ими обычно управляли старые «морские волки» — боцманы в отставке.
На квартире сестры Федор встречался с бывалыми моряками. Жизнь этих людей казалась удивительной. Федор с увлечением слушал рассказы о морских сражениях, кругосветных путешествиях, неожиданных открытиях. Эти рассказы как бы исподволь готовили его к профессии моряка.
В своей биографии Федор Петрович с гордостью пишет о том, что во время поездок в Кронштадт на катерах он сам ставил паруса, а подчас ему даже разрешали стоять за рулем. «Иногда, чтобы погреться, заберусь я в матросскую каюту, попрошу сухарика, сижу и слушаю рассказы стариков о сенявинском или еще более ранних походах. Таким образом, сам того не замечая, я помаленьку делался моряком».
Зимой 1811/12 года Сульменевы переехали в Петербург. Федор стал бывать у них еще чаще. «С самой первой минуты нашего знакомства, — вспоминал Федор Петрович о Сульменеве, — он полюбил меня, как сына, а я его, как отца. Эти чувства, эти отношения не изменились в течение более 40 лет ни на одну минуту. Те же чувства перенес он в старости на жену и детей моих».
Началась Отечественная война Г812 года. Сульменев был командиром второго отряда трехпушечных канонерских лодок, входившего в гребную флотилию контр-адмирала А. В. Моллера. В июле 1812 года отряд находился в Риге. Он должен был оборонять этот город в случае нападения неприятеля. Боевые операции увенчались успехом: от французов была освобождена Митава (ныне — Елгава). Затем отряд отправился в Свеаборг к месту зимовки.
Вскоре Наталья Сульменева и ее брат Федор приехали в Свеаборг. Юный Литке мечтал о поступлении в кадетский корпус, но обычным порядком сделать это было нельзя: он оказался переростком, ему уже шел шестнадцатый год. Оставалось одно: готовиться к экзаменам за весь курс этого учебного заведения заочно. Сдать их, а потом определяться на военную службу.