Мне не хотелось говорить в учительской.
— Давайте зайдем в кабинет.
— Что?
Но тут Гришенька посмотрел на меня и сказал:
— Иди!
Мы вошли в кабинет, и Гришенька стал против меня.
— Ну?
Я не знал, с чего начать, и замялся.
— Мой старший брат… Он студент… Вернее, он в ординатуре…
— Ну! Ну! Ну! — закричал Гришенька, начиная волноваться.
— Он хочет оперировать Якова Борисовича. Ему уже разрешили, и он…
— Что? Разрешили? Я им разрешу! Я им покажу!
И, оттолкнув меня локтем, Гришенька выскочил за дверь и бегом побежал через учительскую.
Странное ощущение было у меня. Хотя я и понимал, что сделал все правильно, но все-таки где-то в глубине души не мог не чувствовать себя предателем.
Потому я даже не удивился, когда вечером Костя вошел в кухню и, ни слова не говоря, запер за собой дверь.
— Убью, — сказал он и ударил меня по щеке.
Я не сопротивлялся.
Костя еще раз ударил меня и вдруг заплакал.
— Сволочи! Какие сволочи!
Шатаясь как пьяный, он вышел из кухни, и слышно стало, как он бесится и пинает стулья в своей комнате.
Потом все стихло. Потом шаги. С силой захлопнулась входная дверь. Костя ушел.
Я подошел к зеркальной дверце шкафа. Правая щека у меня горела, и на ней ясно виделись контуры Костиных пальцев.
В этот вечер папа пришел поздно.
— Что это у тебя?
Щека у меня еще горела.
— Костя бесится, — сказал я.
— Что ты сделал? — Папа стал у окна и уперся лбом в стекло.
— Ничего особенного. Сходил к директору.
— Я думал сегодня, — сказал папа. — Вполне возможно, что мы допустили ошибку.
— Почему «мы»? Ты тут ни при чем.