Оттуда, из Москвы, все казалось иначе. Я думал: вот выйду на улицу Ленина… И даже просто выйду из гостиницы — сразу же крики, вопли:
— Ух ты! Родька! Не может быть! А мы уж думали, что ты… Пойдем с нами.
Но никто меня не окликал. Школьные друзья. Ау! Где они? Все адреса я перезабыл.
Ладно, не окликают меня — не надо. Буду сам окликать всех. Вернее, всякое знакомое место. Вот «Гастроном». Здравствуй, «Гастроном»! Подновили его, даже вроде достроили, но то, что было в нем, что делало его для меня главным зданием города, так и осталось. И вообще, какие-то хорошие, приятные люди потрудились над Благовещенском. Настроено много, даже очень много, а город узнается легко.
Улица. Совсем новая! Ресторан возле бывшего рынка. Здорово! Тебя как зовут? «Восток»? Здравствуй Зашел, пообедал.
Совсем недалеко, почти рядом, — Милицейский переулок. Там наш бывший дом, наша квартира. Интересно, кто теперь в ней живет?
Очень хорошо помню двор. Справа, сразу, как войдешь в ворота, аккуратно, в ряд, — дровяные сараи. Возле них — лодки. Две деревянные и одна алюминиевая — «казанка».
Сердце заколотилось. Я вошел в ворота.
Сараи были на месте. Но теперь большинство из них превратилось в гаражи для мотоциклов. Перестройка небольшая — только двери другие навесили, пошире. А где же лодки? На их месте росли деревья. Довольно высокие.
В дом входить почему-то не хотелось.
Посреди двора в большой круглой беседке сидел незнакомый старик. Я поздоровался и спросил, такой-то ли это дом по Милицейскому переулку. Надо же с чего-то начать разговор.
— Такой-то, — он кивнул.
— А вы не знаете, кто теперь живет в тридцать четвертой квартире?
— Живут… Не знаю.
Мне вдруг захотелось услышать свою фамилию.
— Раньше там жили Муромцевы, да?
— Нет, — сказал старик, — там жил Котов. Помер. Муромцевы?.. Что-то я таких не слыхал. А ты сам-то кто?
— Так, никто. Извините.
Черт возьми, но ведь какой-то след должен был остаться от нас!
Помню, здесь когда-то я насыпал клумбу. Не один, конечно. Народу было много — субботник. Таскал землю, обкладывал половинками кирпичей. Где она теперь — та клумба?
Я походил по двору, забрел в дальний конец. Там, возле котельной, — старый, давно не крашенный забор. Этот забор я помню: вместо столбов — толстые просмоленные шпалы. Хоть бы слово какое-нибудь прочесть. Жалко, что я в детстве не имел привычки писать на заборах.
Помню, в Москве я зашел в один двор. Солнце. Глушь. Какие-то деревья шумят… Там тоже в закутке был забор, только обитый ржавой жестью. А прямо по ржавчине белой краской написано: «Здесь прошла моя юность».
Вот так и надо. Вот так и хорошо! Шариковая ручка по доске не писала. Тогда я подобрал с земли толстый кривой гвоздь и стал выцарапывать: «Здесь…»
— Пишешь? — Старик стоял за моей спиной.
— Пишу.
— А что пишешь?
— Да так… лирика. — И я провел пальцем по доске. — «Здесь прошла моя юность».
Пока он сидел в беседке, казалось, что ему сто лет. А тут он выглядел совсем по-другому. Небольшого роста, худой. Но широкий, кряжистый.
— Ну пиши, пиши, — сказал он. — Сколько ж тебе лет, что она уже прошла?
— Много. — Я закурил сам и предложил ему. Он взял сигарету, положил в карман.