— Так значит, это ты их познакомил?
— Конечно! Прелестная дама, а? Нет, в самом деле золотой человек. Она по болезни с работы ушла. Пенсия у нее приличная. Чем не мачеха в нашем с тобой бедственном положении? А тут, смотрю, старик киснет. У меня тогда как раз с Люсьеной осложнения были, не до него. Смотрю — киснет, сидит у телевизора, дрянной коньяк пьет. Ну, я их и познакомил. Ты как смотришь, у них дело пойдет? Она ведь специально даже дачу сняла поблизости.
И тут у меня в голове окончательно все перепуталось.
— Знаешь, — сказал я, — что-то мне… Я, пожалуй, пойду. И ты меня не провожай, не надо.
Но он все-таки вышел со мной. На улице падал снег и сразу таял, чернел на глазах.
— Знаешь, я очень рад, что мы так с тобой поговорили, — сказал Костя. — Все-таки я тебя плохо знал. Одно время мне казалось, что ты… А сейчас смотрю — ничего. Вполне.
Я вынул сигарету. Костя быстро чиркнул зажигалкой.
— Ты заходи! — сказал он. — А на день рождения — это уж обязательно. Если только я не уеду. Ты какое шампанское любишь — сухое или полусладкое?
— А как же папа?
— Тут, видишь ли… — Костя замялся. — Глупый вопрос! Конечно, пусть приходит. Правда, в это время года он обычно не очень хорошо себя чувствует. Да и дела у него могут найтись повеселей. Ха-ха-ха!
Тут Костя поднял голову, и я увидел его прекрасные серо-голубые глаза. Большие, с длинными ресницами. Неужели и правда наша мама была именно такая?..
— А может, мне одному приехать? Ты говори, не стесняйся. Мы же теперь люди взрослые.
— Это уж вы смотрите сами. Но, может, в чем-то ты действительно прав. В принципе, папа не очень любит многолюдье. И с места его сдвинуть трудновато. Постарел он.
— Ну что ж, — сказал я. — Мы с тобой тоже не молодеем.
Костя вдруг засмеялся:
— Не молодеем? Надо бы тебе одну больничную историю рассказать, да некогда. Ты извини, ко мне еще должны прийти. Ну, привет, старина. До встречи.
— Привет.
И он бодрой рысью побежал к своему подъезду.
А я пошел один. Пошел по унылой зимней улице, никем не любимый, ни на кого не похожий.
Вот странно, всю жизнь был уверен, что я похож на маму. Оказалось, что и это заблуждение.
А может, Костя врет? Нет, нет, он не врет. Все правда.
О черт, и поговорить-то не с кем. У Стаса и без того забот полон рот. У него свои огорчения. У Стеши и подавно…
Махнуть, что ли, в Ленинград, к Жоре Пигулевскому? «Увидеться — это здорово, а писем он не любил». Впрочем. Жора должен хорошо относиться и к письмам. А что? Черкнуть: так мол, и так…
— Поймите, Родя, — бывало говорил он. — Я вас люблю, но не уважаю.
А что, это неплохо. Даже очень неплохо…
Наверное, я говорил сам с собой. Какая-то соплюха лет пяти уставилась на меня своими кукольными глазами. Ах ты красивая! Ах ты обаятельная!..
И вдруг у меня как будто щелчок какой-то раздался в голове: «А папа… А папа-то меня не любит… Господи, можно себе представить, как ему тяжело со мной. Переехать! Во что бы то ни стало надо куда-то перебраться, но куда?..»
На ловца и зверь бежит.
— Слушай — живи с нами, — вдруг сказал Стас.
— В самом деле, — Стеша как-то просительно улыбнулась. — А то ты уходишь, а нам иногда так грустно… Вон там мы и белье тебе положили. А у тебя какие-то неприятности, да?