— Ладно, — сказала она. — Только надо пойти переодеться. У меня есть платье одно… Знаешь, какое классное!
Приехали мы поздно. Папа уже перестал ждать. Он сидел, не зажигая огня, и смотрел телевизор.
Как и следовало ожидать, Лена не привела его в большое восхищение. В цехе она хоть чувствует себя свободней. В ней есть какая-то грация. А тут сидит как чурка: «Да, нет»… Потом еще поперхнулась чаем и ни с того, ни с сего — от смущения, что ли? — вдруг рассказала два таких анекдота… И зачем я ее притащил? Мне ее было жалко просто до ужаса.
Сидела она час, может, чуть больше, а потом сказала, что ей пора, и я проводил ее до автобуса. Пока мы шли, она все прижималась ко мне. В конце концов даже обиделась. А я не мог, хоть убей, никак не мог соответствовать.
Когда я вернулся домой, папа не сказал ни слова о моей «невесте». Он сделал вид, что Лены просто не было. Ну, не было, так не было. Наверное, он все-таки догадался, что это не совсем та девушка, которую я с таким восторгом описывал. Вернее, совсем не та. А может, и не догадался. Может, он просто подумал, что любовь слепа? Не знаю. Во всяком случае, какое-то время после этого у нас еще шла более или менее нормальная жизнь.
А потом… Потом опить все утекло в песок. С каждым днем папа «расслаблялся» все большими дозами коньяка и в конце концов стал надираться не на шутку. «Что же делать? — думал я. — Что же делать? «Мой грустный товарищ, махая крылом…»
В начале декабря вдруг выпал большой снег. Прямо так, сразу — на слякоть, на грязь. От всеобщей приятной белизны у меня в мозгу как-то посветлело.
Я подумал: «Может, в самом деле оставить его в покое? Собака сама ищет себе траву. Время — лучший доктор. Рассосется. Надо только ждать. Ждать и надеяться».
Ах, снег! Белый снег — это прекрасно!
Была прекрасная зимняя суббота. Я смотрел в окно и прямо цепенел от красоты. Какой день! Сейчас можно было бы пойти на лыжах. И просто так можно было бы пройтись прекрасно. Но я сидел и ждал папу.
На столе стоял ужин, к которому он не явился. На плите стоял завтрак, к которому он тоже не пришел. Он — там. Там, конечно. Меня так и подмывало пойти к этом особе. Ее дача совсем недалеко. Вот так войти, не стучась, и сказать ей… А впрочем, что я ей могу сказать? Если Лена хочет выйти замуж за меня, почему бы Вере Петровне не хотеть замуж за папу?
Я пожевал что-то у плиты, послонялся по даче. И мне вдруг захотелось увидеть Стаса. Мне и раньше хотелось. Но что-то он исчез с прежней линии. Конечно, за это время он нашел себе еще какого-нибудь друга детства. Мало ли парней, которые куют чего-нибудь железного. А может, не нашел? Ладно. Вперед! Поглядим.
Я разыскал картонку, на которой он когда-то написал свой адрес, и вышел из дома.
…Стас жил недалеко от Минского мотеля. Я это место знаю: когда-то ходил сюда устраиваться на станцию техобслуживания «Жигулей». Несколько дней мне морочили голову, а потом не взяли. И хорошо сделали, что не взяли: где я теперь тружусь, мне больше нравится. Это огромные мастерские, почти завод, по ремонту медицинской техники и оборудования. А наш экспериментальный цех — просто красота: станки новые, помещение светлое…
Пришлось поплутать по разным закоулкам, пока я нашел дом Стаса. А где же его окно? Перед тем как войти к кому-нибудь первый раз, я всегда стараюсь угадать, где его окно. Иногда это у меня здорово получается. Я окинул беглым взглядом четвертый этаж. Это вряд ли… И это… Скорей всего, вон то, где вывешен гусь в синей авоське.
— Здрасте! — Кто-то тронул меня за плечо. — Я его жду, а он стоит, ворон считает.
Я обернулся — это был Стас.
— Привет.
То ли за этот месяц он так изменился, то ли зимняя одежда… На нем была роскошная короткая псевдодубленка, а с новенькой шапки сыпались богатые желтые искры.
— Опаздываешь, — Стас посмотрел на часы. — Я тебе когда сказал приходить? В половине восьмого. — Он улыбнулся. — Ну ничего, лучше поздно, чем никогда. Пойдем, я тебя познакомлю со Стешей.
— Вот это моя сестра Стеша, — сказал он, когда мы вошли. — Знакомьтесь. — И удалился на кухню.
Честно говоря, в первый момент я здорово растерялся. Стеша сидела в специальном широком кресле, вернее, громоздилась за столом и что-то мазала красками на большой чертежной доске. Больше всего она походила на невероятных размеров колобок, к которому прилепили детскую головку. Светлые волосы, лицо абсолютно детское. И просто гигантские синие глаза.
Я слышал про таких людей. Кажется, это называется слоновая болезнь. Или еще как-то…
— Здравствуйте. Извините, конечно, — сказал я. — Меня зовут Родька. Родион Муромцев. Может быть, вам Стас говорил про меня?
— Не помню. — И она замолчала. Мрачно так замолчала.
— Ну да, конечно, Стас и сам уже забыл, наверное, что предложил мне быть другом его детства. Правда, с тех пор прошло довольно много времени. Но я понял это как долговременное приглашение в гости. И вот я… если вы не возражаете…
— Ну почему же. Мы любим гостей. — Во взгляде явное отвращение, явное «пошел вон!» — А скажите… — Тут она помыла кисточку, поставила ее в стакан и только после этого закончила фразу: — Вы очень брезгливы?
Ах, вот оно как! Столица! Большие аристократы! Ну, погоди!
— Ужасно брезглив, — ответил я. И тут меня понесло. — Просто ужасно! Это у меня наследственное. Был такой граф Муромцев. Некоторые, правда, говорят, что он был князь. Но это вранье, можете мне поверить. Так вот, о брезгливости. Если вы позволите, я присяду и расскажу вам одну препикантнейшую историю. — В таких случаях я никогда не знаю, что буду рассказывать. Но это не имеет значения. — Понимаете, у нас в тундре — там, где я служил, — была при мастерских собака. Рекса. Сначала думали, что она — это он, и дали кличку Рекс. Потом пришлось изменять по родам. Так вот, эта Рекса имела обыкновение бурно выражать свою привязанность к лучшим людям. У нее был нюх на элитарность. Порода! Она их облизывала. Нас, то есть. Конечно, собака — друг человека. Но так как я обладаю буйным воображением и видел ее рейды на помойку… А вы знаете, что такое наша помойка? Сейчас я вам обрисую в общих словах. Представьте себе такую огромную…
— Прекратите! — сказала Стеша. — Вам, наверное, кажется, что вы очень умны?