Саня жалобно глянула на экран. «Time remaining: 19, 18, 17, 16…»
Как же отсюда назад-то, отчаянно думала она – или не думала ничего, а просто металась по этой темноте, которая поймала ее и не хотела выпускать обратно. Как же про выход-то я не дотумкала, когда сюда влезла, а? Как же так, а?.. 11, 10, 9… Через зеркало, что ли, которое экран? Там табличка… это я в интерфейс попаду и сама табличкой стану, да? Да?.. 6, 5, 4…
Вот что сейчас будет, думала она, стоя посреди зала. Инвертор? Взрыв? Огонь?..
Но не было ни инвертора, ни огня: таймер дотикал до нуля – и включились красные лазеры, те самые, которые уже были. Они опять пронзили Саню, и та опять ничего не чувствовала, потому что они не оружие, а просто визир – чтобы ее увидели призраки.
И те увидели. Откуда они взялись, Саня не поняла, потому что стояла, опустив глаза, и голову, и руки, и плечи, и всю себя, будто она пальто на вешалке; а те опять бегали вокруг и галдели – разумеется, матом, – и куда-то вели ее, Саня не видела куда, потому что ей было всё равно, ну абсолютно, титанически всё равно…
Глава 17, в которой слишком много зеркал
Не было ничего.
Потому что самой Сани больше не было. А значит, и всего остального тоже.
Были, правда, зеркала. Всюду: снизу, сверху, со всех сторон… Кроме них, точно ничего не было. «Интересно, это всегда так, – думала Саня, – когда ничего нет, даже тебя, всегда есть хотя бы зеркала? А бывает так, что нет даже зеркал?..»
Стоп. Если меня нет – кто всё это думает?
Значит, есть как минимум зеркала и тот, кто в них думает. Может, это не я? Может, это кто-то другой вместо меня? А как определить?
Саня пыталась понять, может ли она думать чужие мысли. Если зеркала могут ее не отражать или отражать не ее – то почему бы и нет? Может, ее ум – тоже зеркало, которое отражает что-то там; понять бы только что…
Стоп, стоп, стоп. Как-то это неправильно – ставить себя в такую зависимость от зеркал. Саня – это Саня, а зеркала – это зеркала. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Даже если ее нет – нет именно ее, и всякие зеркала тут ни при чем, это сто пудов. Просто их слишком много. Когда чего-то или кого-то слишком много, то тебя на этом фоне как бы и нет. Если какой-нибудь крикун разбазарится рядом по телефону – то уже как бы и нет ни тебя, ни твоих мыслей, только его голос, который орет прямо в твоей голове, и ничего в ней больше нет, кроме этого базара, жрущего твой мозг. То же самое с телевизором: когда он работает – есть только он. Зрителей в этот момент нет, они пустые антенны, заполненные чужими словами.
Хорошо, что у Сани в доме телевизора никогда не было, она только видела его в других местах. В гостях, в кафешках всяких. Они с папой когда-то в пиццерию ходили, когда еще Юли не было. То есть они часто ходили, конечно, не один раз, а вот именно тот поход запомнился Сане тем, что вокруг была куча семей, и все с мамами, и было как-то стыдно за папу, что ли. Что все с мамами, а они без. Хоть папа и не виноват, мама просто умерла, когда Саня еще на человека не была похожа, так, гуманоид какой-то. Это папа говорил такими смешными словами, и Сане не было обидно. Она знала, что раз папа говорит, то не обидно. Слова – они ведь у каждого разные, хоть вроде и одни и те же…
Стоп. Я сейчас вспоминаю, кто я, думала Саня… допустим, даже неправильно вспоминаю, будто я девочка, хоть я мальчик, привыкла просто, но не это важно, совсем не это… а что? Какая-то мысль мелькнула и никак не хотела возвращаться, как ни тяни ее за хвост. Ну ладно, не хочешь – не надо. Всё равно меня нет, так что мыслью больше, мыслью меньше…
Сколько меня нет? День? Неделю? Год?.. Сколько прошло с тех пор? Тут вообще есть время? Если бы я была, я бы умерла от голода, от жажды… то есть меня тогда всё равно бы не было. Что в лоб, что по лбу. Меня и так нет, хорошо еще, что не мучилась…
А почему, кстати, меня нет? Меня же никто не убивал, не резал, в инвертор не загонял. Меня просто оставили здесь, и всё. И я перестала быть. Почему?.. Это такое место, где перестаешь быть? Наверно, это и есть настоящий Тихий дом, понимала Саня и ничего не чувствовала, кроме того, что понимает это. (Конечно, что она могла чувствовать-то, если ее не было?) Тихий дом, астрал и нирвана, омега всех устремлений, как было сказано… где? В какой-то сетевой легенде. Саня думала, что это всё туфта, эти легенды, – и они таки туфта, но в каждой легенде, получается, есть кусочек правды, окруженный со всех сторон туфтой, как орех в «Рафаэлло», облепленный этой приторной кашей, которую Саня соскребала в детстве и оставляла на тарелке – пусть папа подъест, он за ней всегда всё подъедает… а орех – это святое. Как там в «Ледниковом периоде»?.. Любимый Санин мультик был, она не смотрела его уже лет сто, наверно, а сейчас пересмотрела бы, повспоминала, как оно всё…
«Стоп. Если я… – изо всех сил думала Саня, – если меня сейчас нет, то чьи тогда это воспоминания? Кто тогда всё это помнит? – поймала она наконец ту самую, ускользнувшую от нее мысль. – Кроме меня, этого никто не может помнить, потому как тот же папа, скажем, хоть и был там и видел почти всё, что и я, но он ведь из себя это видел. Другими глазами, другими мозгами, другим всем. А вот это, моё, – это помню только я. Только я и больше никто во Вселенной. Значит, я всё-таки есть? – понимала Саня, и какие-то эмоции просыпались в ее прозрачной, как зеркало, сердцевине. – Я помню, следовательно, существую. Не сеть помнит, не гугл, не жесткий диск, а я, настоящая я.
Почему же я решила тогда, что меня нет? Ведь вначале я всё-таки была, – вспомнила Саня. – Когда меня привели сюда… или не привели, а просто были тут вначале, галдели, держали почти что за сиськи, а потом куда-то делись, а я осталась в этом месте… если это место. Если его можно так назвать. Это, наверно, никакое не место, а просто Тихий дом. Настоящий, внутренний, откуда никто не уходит… Но стоп: почему я вбила себе в голову, что меня нет? Голова-то, кстати, есть?»
Саня попробовала нащупать голову. Раньше, когда она только попала в эту клетку, в которой не отражалась ни справа, ни слева, ни спереди, ни сзади, ни сверху, ни снизу – ни в одном из зеркал, которыми были все бесконечные ее стороны, – раньше она вроде как-то ощущала руками свои волосы, свое тело, одежду. И даже видела себя – грудь, живот, руки-ноги, всё как надо. Но зеркала, не отражавшие ничего, кроме бесконечно размноженных самих себя, внушали Сане, что ее нет и не может быть, раз она висит в пустоте. Она может делать сколько угодно шагов в какую угодно сторону, и ей даже будет казаться, что она двигается, – но на самом деле это бред, потому что двигаться нечему. И некуда.
Очень скоро Саня убедилась в том, что она собственный бред, не более того. Ей перестало казаться, что у нее есть тело, руки-ноги, что она их видит, может их потрогать; на самом-то деле она прозрачная, и руки трогали то, что и отражали зеркала, – пустоту.
То есть ничего не трогали.
После очков-перевертышей какое-то время не можешь приспособиться к настоящему праву-леву, но это быстро проходит, и очень скоро ты уже видишь то, что подсказывает тебе мир…
Но что, если она их не сняла, а надела? И теперь самое время их снять?
Вот только как?
Только что ей казалось, что у нее всё-таки есть голова, а сейчас руки снова трогали пустоту, которую показывали зеркала…
…Руки? Значит, у нее есть руки? Откуда они растут – это другой вопрос; но как минимум они есть. Саня ничего ими не чувствовала – но не чувствовала ими, а не просто. Хотя… вот, кажется, уже что-то – и ладони поймали шероховатость ткани на животе, и глаза ухватили контур тела, только зыбкий какой-то, будто она боковым зрением его видит, а не напрямик… Надо выгнать, вытолкать из ума эту кричащую пустоту, которая, как телевизор, съела мой мозг. Как ее вытолкать? Чем? Вытолкать можно только чем-то, пустотой ничего не вытолкаешь, даже пустоту.
Надо думать, поняла Саня. Думать и вспоминать. Думай, приказала она себе. Думай крепко, думай усердно, изо всех сил думай, рыцарь Александра! И она думала изо всех сил, вспоминая папу, танчики, аквапарк, плавание верхом на Юле, плавание Юли верхом на ней, жлоба, который не пустил их на пляж, тропинку в скалах, по которой Юля потащила всех, несмотря на папины вопли; и как она выкрасила зеленкой всю голову и шею, когда папу облили, а Саня хотела сделать себе зеленый нос, но она не дала; и Лёху, который отогнал когда-то гопов от Сани с Муськой, хоть и сам чуть штаны не испортил; и Пол-Иваныча, вечно натягивавшего ей четвертные, и Яну, которая стала программой, но всё равно была и будет всегда…
С каждым лицом, словом, взглядом, оживающим в памяти, пустота отходила, расступалась по углам, а в центре плотнела и крепла живая Саня, трогавшая себя сверху донизу. Она была как слепой паралитик, которому вернули подвижность и зрение; она хваталась сама за себя, за свое тело, свою жизнь и воспоминания, чтобы не бухнуться обратно в пустоту. Вот ее плечи, вот волосы, которые, оказывается, щекочут шею – раньше это было фу, а теперь она прислушивалась к каждому живому касанию к своей коже, бесспорно говорившему Сане, что она есть, – вот и сама шея, и медальон…
Медальон?