— Любому известно, что они досконально изучены. Две большие луны, состоящие, главным образом, из металлического никеля, ответственны за необычайно высокие приливы, усиленные серьезными магнитными возмущениями, которые не только будоражат кору планеты, но и вызывают атмосферные явления. Эти помехи выражаются также в магнитных бурях, частота которых периодически увеличивается…
— Ладно, ладно, Маргаретта, не начинай декламировать мне свою следующую книгу.
— А почему бы и нет? — спросила Маргаретта. — Какую такую работу ты делаешь, чтобы непринужденно жить в роскоши? Все твое занятие — это лежать на диване и смотреть стереороманы…
— Когда я не управляю кораблем, не готовлю обед в электронной печи и не…
— В то время как я, — продолжала Маргаретта, словно ее и не прерывали, — должна напрягать мозги, продумывая остроумные наблюдения и опыты. Будь ты проклят, Ромуло, от тебя не дождешься благодарности. Я издаю по книге в год в течение десяти лет — от «Философ на Плутоне» до «Философа на Бете Ориона», — и каждая имеет успех. Ты думаешь, легко все время напрягать мозги? Попробовал бы сам для разнообразия. Мог бы попробовать…
И снова мы об этом, подумал Ромуло. Она исполняет всю работу, она содержит семью, в то время, как я живу за ее счет в роли бесполезного паразита. Когда-нибудь я уйду. Черт побери, когда-нибудь я найду себе работу и стану независимым. И тогда я выскажу ей кое-что. Ей нравится выставлять меня дураком, нравится насмехаться над моей интуицией. Но я уверен, что все-таки здесь что-то не так. Что-то здесь неестественно.
Разумеется, она этого не видит. Для нее это лишь унылая старая планета, главное достоинство которой в том, что она лежит далеко от туристических маршрутов. А больше тут не о чем говорить. Здесь нет ни высоких, внушающих страх гор, ни лесов или джунглей, полных прекрасных цветов, ни сверкающих морей. Здесь нет ничего, ради чего стоит посетить эту планету никому, кроме писательницы, ищущей разнообразия, которое она может превратить в очередную книгу.
И здешние люди ее не интересуют. Ну, признаться, мне они тоже не слишком интересны, но в них есть нечто успокаивающее. Солидные фермеры, занятые, в основном, перепахиванием не слишком-то плодородной земли. И ни на какие излишества у них уже не остается времени. Они только хотят, чтобы их оставили в покое. По крайней мере, такое у меня сложилось впечатление, когда я беседовал с ними. Они хотят, чтобы их оставили в покое и не беспокоили глупыми вопросами.
Я бы удивился, если бы узнал, что они верят в превосходство женщины. Скорее всего, нет. Скорее всего, наша цивилизация еще не оказала на них тлетворного влияния, и они все еще примитивно верят, что мужчины тоже на что-то годны. Ей-Богу, когда-нибудь и у нас мужчины снова займут свое надлежащее место! И им будет позволено говорить все, что они захотят о женщине, которая является их начальником, а значит, обладает более рациональным умом. Я, правда, этому не верю. Я не смею высказать это вслух, но я не считаю, что женщины лучше мужчин. Я считаю, что при равных возможностях и равной поддержке мужчина может сделать все, что делает женщина. Конечно, кроме некоторых биологических штучек.
Интересно, верят ли в это же местные уроженцы? Наверное, я пойду и поговорю с ними. Межпланетная система языка, которую я изучал, не показалась мне слишком хорошей, но, по крайней мере, она достаточно ясно преподносит основные принципы языка, а у меня способность к языкам. Лучше, чем у Маргаретты, несмотря на ее так называемый превосходящий ум. Возможно, я не смогу бегло говорить, но, по крайней мере, пойму, что говорят туземцы.
Конечно, Маргаретта узнает, где я был, и накричит на меня за то, что я впустую потратил время, но черт с ней. Я не ее раб.
И я пойду без пальто. Я знаю, что погода здесь прохладнее, чем я привык, но я более вынослив, чем думает жена. Я могу переносить холод так же, как она, или даже лучше.
Несмотря на такие храбрые мысли, с корабля он вышел украдкой. Но Маргаретта и не могла его заметить. Маргаретта, как он надеялся, как и любой настоящий философ, погружена в размышления, позволяющие мыслям свободно парить, помогая зарождаться новым идеям.
Он шел по холодной земле в приподнятом настроении, не обращая внимание на низкую температуру. Воздух, сказал он себе, вовсе не холодный, а бодрящий. Бодрящий, вот правильное слово. Земля была грубой и каменистой, коричнево-красная от ржавчины, и лишь несколько разбросанных поодаль стеблей, которые при сильном желании можно назвать травой, нарушали монотонность пейзажа. Но потом появились растения. Растения и несколько фермеров, орудующих мотыгами, чтобы выкорчевать сорняки и взломать твердую корку на почве. С ними стоило поговорить.
Когда Ромуло подошел, они мельком взглянули на него и продолжили работу. Казалось, он их не интересовал.
Ромуло почувствовал раздражение. Я тоже не очень-то интересуюсь вами, подумал он. Я только пытаюсь выглядеть дружелюбным. И узнать, что здесь происходит. Разве я причиняю вам вред тем, что стою и смотрю?
Фермеров было двое. Лица их были красными, изжаренными солнцем и исхлестанными ветрами, с синеватым оттенком, вероятно, из-за каких-то химических особенностей организмов. Одеты они были по-разному, но трудно сказать, отражала их одежда принадлежность к какому-то полу или нет. Один носил что-то похожее на штаны, другой нечто, что могло считаться юбкой. Но откуда Ромуло мог знать, какой пол здесь носит штаны, а какой — юбки?
— Похоже, сегодня славный денек, — сказал Ромуло.
Так всегда разговаривают с фермерами, подумал он. О погоде, только о погоде. Погода много значит для них.
Тот, что в юбке, что-то проворчал.
Ромуло решил считать это ответом и продолжал:
— Но все же облачно. Как вы думаете, пойдет дождь?
— Дождь не имеет никакого значения.
— Вы привыкли работать во время дождя?
— А какая разница? С фермера все как с ганкеля вода.
— С ганкеля? Это такая птица, да?
В ответ раздалось лишь хрюканье. Казалось, они не хотели разговаривать дальше. Ладно, подумал он, не хотите говорить — и не надо. Пропалывайте свои сорняки, разбивайте корку. Вы ведь не возражаете, если я стану смотреть, не так ли?
Он наблюдал за ними, но и через пять минут они ничего не сказали. Ромуло устал торчать там, как дурак, и пошел дальше. На соседнем лугу играли несколько детишек, и он решил понаблюдать за ними.
Дети играли в непонятную игру. Они разложили длинными рядами какие-то грязные веревки, затем протянули поперек них другие веревки. Потом каждый ребенок схватил два свободных конца и потянул. Веревки сплелись странными узлами.