Кеции это не нравится, но она все-таки кивает:
– Хорошо. Только внутри ограды. Не выходи за нее.
– Ладно.
Открывая дверь, я краем глаза вижу, как она обнимает за плечи мою сестру, которая рыдает так, словно у нее разрывается сердце.
Выхожу во двор. Кеция права, тут холодно – плотный сырой холод, от которого кажется, будто идет снег, хотя на самом деле снега нет. Тучи над головой темно-серого цвета и такие тяжелые, как будто вот-вот рухнут на нас. Над самыми макушками деревьев висит туман. На озере сегодня, наверное, тоже туманно, и оно уже начинает замерзать.
Бут прыгает вокруг меня; я поднимаю старый, сильно пожеванный теннисный мячик и кидаю ему. Когда он радостно вцепляется в игрушку, кладу книгу в карман и достаю телефон. На этот раз я уже не беспокоюсь и не думаю о всяких «что, если» и «почему нет». Я просто звоню на папин номер.
Он отвечает с первого звонка.
– Сын?
Ощущаю, как что-то давит на глаза, в горле встает комок, но я не собираюсь плакать, я не буду… а потом плачу, как плакала Ланни, и говорю:
– Я п-просто хочу, ч-чтобы всё вернулось…
В этом весь смысл. Я хочу обратно в наш дом в Уичито. Я хочу носить свое прежнее имя. Жить в нашем прежнем доме, и чтобы у меня были мама и папа, и чтобы все было правильно.
Голос папы звучит встревоженно, когда он спрашивает:
– Что-нибудь случилось, Брэйди? С тобой всё в порядке?
– Н-нет. – Это хороший ответ на оба этих вопроса. – Папа, ты где?
Я уже во второй раз называю его так, и сейчас это получается естественно. Мне нужно слышать его голос, слышать, что он на самом деле заботится обо мне.
– Ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать. Мне жаль, но не могу. Но ты можешь сказать мне, где ты сейчас. Я могу прийти и забрать тебя, если ты этого хочешь, – но только если ты хочешь, хорошо? Я никогда не сделаю этого без твоего разрешения.
Я пытаюсь вспомнить, когда мама в последний раз спрашивала у меня разрешения. Она не делала этого, когда перевозила нас или когда говорила, что теперь мы должны называться другими именами. Она не спросила разрешения, когда привезла нас сюда и уехала без нас. Мама приказывает. Она приказывает, она лжет, и она никогда не была той, кем притворялась.
А папа – спрашивает.
Но я не настолько глуп. Что бы я ни чувствовал сейчас, папа – беглый преступник, и я не могу просто сказать ему, где нахожусь. Не из-за себя, а из-за Ланни. Папа никогда не причинит мне вреда, я это знаю, но что-то внутри шепчет мне, что я не должен рисковать безопасностью Ланни.
– Сын? – Я молчал слишком долго, и голос папы опять дрожит, он кашляет. – Сын, я клянусь, что не сделаю тебе ничего плохого. Тебе не обязательно никуда со мной ехать. Я просто… просто хочу увидеть тебя, вот и всё. Я сильно по тебе скучаю. Ты важен для меня. Я хочу, чтобы ты это знал. Верил в это.
Я недостаточно важен для мамы, чтобы она осталась здесь. Но папа считает, что я для него достаточно важен, чтобы он рискнул быть пойманным, – лишь бы увидеть меня.
Это огромная разница.
– Я не смогу уехать с тобой, папа, – говорю я ему. Это больно, но честно. Я не хочу ему лгать. – Но я хочу увидеть тебя. Мы можем просто… поговорить? Лично?
Секунду он молчит, потом отвечает:
– Да. Да, я могу это сделать. Но, Брэйди мы должны быть очень осторожны. Если ты скажешь об этом кому-нибудь, даже своей сестре, то всё может раскрыться. Может приехать полиция, они застрелят меня, а ты ведь не хочешь этого, верно?
– Не хочу, – подтверждаю я, потом всхлипываю и вытираю нос рукавом. – Я никому не скажу.
– Даже своей сестре?
– Даже ей.
– Я люблю тебя. Ты это знаешь, да?
Я меняю тему: