– И… когда?
– Чтобы сказать, я должен сначала спросить тебя, где ты сейчас. Так пойдет?
Так вовсе не пойдет, но я все равно говорю:
– Я в Нортоне. В Теннесси.
Несколько секунд папа молчит, потом я слышу тихий короткий смех. Он звучит горько.
– Значит, она даже не увезла вас куда-нибудь подальше? Умно. Она знает, что все будут искать в других местах, не так близко оттуда, где вы жили раньше…
Я не хочу говорить об этом. О маме. От этого мне делается ужасно плохо.
– Так когда?
– Прямо сейчас, я не так уж далеко, – говорит он мне. – Послушай, сынок… мы можем встретиться там, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Можешь назвать такое место?
Я больше никогда и нигде не чувствую себя в безопасности, но не говорю ему этого. Пытаюсь что-нибудь придумать, но единственное, что приходит мне в голову, – то, что сказала Ланни: она встретилась с Далией возле нашего прежнего дома. Это безопасно – ну, в некотором роде. И так я не выдам ничего важного.
Поэтому я говорю ему:
– Приезжай к нашему старому дому в Стиллхауз-Лейк, у озера. Ты знаешь, где это?
– Могу найти.
– Когда?
– Я же сказал тебе – я неподалеку. Значит… как насчет пары часов?
Чтобы попасть туда, мне придется идти пешком, и это означает, что дорога займет не меньше часа. То есть меньше, если бежать бегом, но я не Ланни, я не люблю бегать.
– Ты так близко? – Неожиданно я чувствую себя странно. Как будто мне действительно не стоило говорить ничего. Не стоило просить о встрече. Я хочу отбросить телефон, вбежать в дом и сказать Кеции о том, что сделал. Я никогда не думал, что можно чего-то так сильно хотеть и одновременно бояться этого.
Должно быть, папа слышит это по моему голосу, потому что говорит:
– Я не хочу давить на тебя, малыш. Если ты хочешь подождать, я могу подождать. Я не отправлюсь искать тебя, клянусь. Я не буду звонить тебе первым. Но ты позвони мне, когда захочешь встретиться. Так лучше?
Я втягиваю столько воздуха, что задерживать дыхание больно. Жду, пока холодный воздух согреется, а потом выдыхаю его белым облачком.
– Хорошо, – говорю я. Его голос звучит совершенно нормально. Это я какой-то странный. Папа делает все возможное, чтобы дать мне понять, что я могу доверять ему, а я веду себя словно придурок. – Я буду там через два часа. Но, пап, со мной будет собака.
Он смеется:
– Я рад. Хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Приводи Бута. Ставь номер сестры на кнопку срочного вызова. Делай все, что нужно, чтобы поверить в свою безопасность. Я не могу винить тебя в этом. – На секунду он умолкает, потом его голос меняется. Становится тише и немного мрачнее. – Но, Брэйди… если ты скажешь своей матери, или другим взрослым, или даже Ланни, ты подвергнешь меня серьезной опасности. Я же говорил тебе, что копы застрелят меня, как только увидят. Я доверяю тебе свою жизнь. Власть надо мной в твоих руках, сын.
Мне кажется, что я тону. Я хочу поступить правильно, но уже не знаю, как будет правильно. Он – мой отец. Он не просил ни о чем. Это я просил его. Он готов подвергнуться опасности ради меня.
И он любит меня. Я слышал это по тому, что он сказал и как он это сказал.
– Хорошо, – говорю я, и голос мой все еще звучит неуверенно, поэтому я повторяю, уже громче: – Хорошо. Встретимся там.
– Я люблю тебя, Брэйди, – говорит папа.
Я проглатываю очередную волну тревоги и отвечаю:
– Я тоже тебя люблю.
Завершаю звонок и убираю телефон. Бут подползает ко мне, все еще терзая теннисный мячик, и когда я опускаюсь на землю, он прижимается к моим ногам всем своим теплым телом. Я обнимаю его, Бут поворачивается и смотрит на меня большими карими глазами, продолжая жевать мячик, потом роняет его и слизывает слезы с моего лица.