Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Хо, там не все. Да, Костик?

— Ладно тебе трепаться, — длинный Костик поднялся и молча вышел.

— Косте год условно отвалили. А его вины там мизер, он даже не подозревал. Он стивидором работал, ну ему липу в накладных и подсовывали, на погрузку. А он верил, — молодой еще, все же замначальника порта подписывал накладные. Вот за то, что лопухи развесил, ему и вкатили год.

Теперь Вениамин ясно вспомнил прошлогоднюю статью из краевой газеты. И что в деле фигурировали экспедиторы, тоже отвозили овощи на север. Но это же было с кем-то?..

— Пошли на обед, — прервал его раздумья Сергей. — На тебя Костя злится лишь потому, что старший ваш вроде тоже на «помидорах» был завязан. Только вовремя под воду ушел. Ну, пошли… 

Единственное место на судне, где не слышно бесконечного свиста и стука двигателей, это открытая палуба на корме — там, где лежала капуста. Здесь Вениамин отдыхал от шума. Если посидеть с закрытыми глазами, начинало казаться, что где-то рядом — речной поток, а ты сидишь на берегу, и все в мире спокойно, и все еще впереди… 

Шумела перемалываемая винтами теплохода океанская вода, и потоком рвалась из-под неустойчивого стального берега. Океан становился более или менее спокойным только вечером, при звездах. Тогда на Вениамина снисходило облегчение, а точнее — отупение.

Но сегодняшний вечер — продолжение хорошего утра, утра приятных знакомств, — был просто великолепен! Рядом с ним на ящике, том самом злополучном, в котором не хватало трех вилков капусты, сидела Галя. Вениамин выдернул ящик из штабеля, — не мог же он посадить Галю на кнехт или крышку люка, металл все же. Они сидели рядышком и болтали. Больше, конечно, она. Как только они уселись, Вениамин положил руку ей на плечи. А свободная рука Вениамина время от времени водворялась Галиной на место — на его колено.

Но это, впрочем, было несущественно, Вениамин даже не прикидывался обиженным. Как было не радоваться! Вокруг море. Или океан? Да не все ли равно! Звезды вверху и внизу. Верхние висели не двигаясь, а нижние колыхались, сливаясь в мерцающее светлое полотно, едва колеблемое подводным ветром. Путешествие начиналось. Хорошо задуманное, оно на короткое время испортилось. Но вот восстановилось здоровье, и так легко было телу, глазам принимать звездные ванны! Вениамин даже задремал.

— Ой, да что это я все болтаю и болтаю? — вдруг сказала Галя и замолчала, словно споткнулась.

Молчание-то и разбудило Вениамина. Он решил, что Галя обнаружила его постыдную дремоту. Но она была где-то не здесь. Может, даже не на борту судна… 

Только сейчас Вениамин подумал, что у нее своя жизнь, свое прошлое. И надо бы знать, почему человек с тобой сидит, разговаривает, встречается. Этому учил его отец. А может, на теплоходе у нее кто-то есть? От этой мысли ему даже жарко стало. Даже приглушенные шаги почудились за штабелем. Не может такого быть, чтобы не было. Их всего-то на судне три женщины.

Галя почувствовала его настороженность, отстранилась, повернулась лицом:

— Ты ничего такого не думай. Я ведь все понимаю. Мне хочется тебе многое рассказать. Я весь день сегодня думала: а почему — тебе? Может, потому, что ты журналист? А еще у тебя лицо какое-то особенное, открытое, так смотришь, словно приглашаешь: мол, смелее, говори! Наверно, много читаешь?

— Да читаю… 

— Или другое? — не слушая, продолжала она. — Ты — просто пассажир, отбыл свое в рейсе — и пропал. Может, потому мне хочется рассказывать?

Вениамин снова обнял ее за плечи одной рукой, прижал к себе. Она немного помолчала.

— Тебе не бывает страшно, когда говорят, что везде одно и то же? Что люди не только одинаково устроены, они во всем одинаковые? Год назад мне было очень страшно…  Я после школы в магазин пошла работать. Торговое училище закончила и пошла. В большой универмаг хотела, в каком практику проходила, а послали в маленький, где все вместе: и одежда, и обувь, и парфюмерия. Это оказалось, по тем моим понятиям, гораздо лучше, чем быть в каком-то одном отделе. Район тихий, в сторонке, и магазин в старом доме. Такой весь из себя купеческий этот дом. Говорили, еще до революции какой-то Чурин строил. Да ты, наверно, знаешь, это в старом городе. Ну вот. Больше всего, конечно, довольна была маман. Через меня она перезнакомилась со всеми продавцами. Ну и пошло — тряпки, сапоги, косметика…  В общем, сами оделись и стали всех знакомых одевать. Как в угаре…  Что контроль? Это ж дом родной, одна семья. Все повязаны от макушки до, прости, гальюна. Я до сих пор не пойму, как сама-то оказалась в том магазине: они никого постороннего к себе не подпускали. Но пришлась ко двору. Да нет, они не воровали. А если что и было, мне ничего не известно. Они просто самое лучшее, дефицитное продавали своим. Ну, там, гастроном, маникюр-педикюр, овощной, поликлиника, аптека, книжный…  Я их мафией называла. Про себя, конечно. Я привыкала к мысли, что везде так и есть, везде — одно. Так у нас в магазине говорили, особенно директриса любила повторять…  Послали как-то меня с автолавкой на завод. Что-то они там перевыполнили вроде или юбилей был — не помню. Стою я наверху, торгую, а они — внизу, спокойно смотрят, ждут терпеливо. Я, значит, в кузове, а они внизу ждут, когда я эти крохи, что привезла, им предоставлю. Вроде те же люди, что я каждый день вижу на улице, в очереди перед прилавком, — и не те. Они ведь в своей рабочей одежде были, смена только кончилась. А руки чистые, помыли, прежде чем ко мне, к моим крохам, в очередь встать. Подходят, спецовки замазученные, а джинсы эти самые итальянские берут чистыми руками. Еще что-то я в тот раз продавала дефицитное, не запомнила. Джинсы, конечно, быстро кончились. В магазине бабы, помню, такой хай подняли однажды из-за этих джинсов, чуть меня и директрису не затоптали вместе с прилавком, пришлось показывать запаску. Да разве им найти? А эти, заводские, когда штаны кончились, спокойно разошлись. Я ведь по привычке приготовилась уговаривать и огрызаться. А тут — ничего. Еще подумала, что им просто стыдно хай поднимать, все же вместе работают, вот и не лаются. Там, правда, кто-то пытался что-то сказать, но на него и внимания не обратили…  Ну вот, вернулась в магазин — и вдруг не по себе стало. Почему же, думаю, придет ко мне та же Танька из овощного и только мигнет, а я уже как дура кручусь, вспоминаю — где и что лежит, чтобы можно было этой жирной дуре предложить? Зачем? Чтоб она мне отобрала из всех ящиков большую сумку самых крупных и самых красных яблок — всего-то? И так тошно стало на душе! Словно гнилое яблоко попалось и никак сплюнуть не могу. Конечно, и раньше бывало накатывало, не люблю быть обязанной. А тут чуть не расплакалась, когда поняла, из чего моя жизнь состоит. Даже дома, во сне, распределяла товар. Той — кофту, этой — помаду, которой из книжного — сапоги финские…  В общем, ушла я из магазина. На завод не пошла, — пришлось бы в городе жить. Вот на судно устроилась… 

Галя замолчала.

— И что же — лучше тебе здесь? — осторожно спросил Вениамин.

— Лучше. Хотя тоже не сахар. Некоторые, сам понимаешь, смотрят как на лошадь, оседлать норовят. Зато на душе спокойно.

«Кому это еще на судне спокойно? — подумал Вениамин. — Ах да, моим компаньонам».

— Я ведь жить хочу, и сама, а не из милости. В магазине поняла: для того человека везде одно и то же, который не своей жизнью живет, которого ведут и ему этого хочется… 

Чем-то она сейчас напоминала ему жену. Может, неженской твердостью.

— … хочется, чтобы ты меня любил. Хотя бы немного. Не надо скрывать, что ты женат. Да это мне и неинтересно. У меня был такой год…  наверно, такое только при родах можно пережить. Я до сих пор, хоть уже год как ушла из магазина, не чувствовала себя вольным человеком. Боялась, что и на судне будет что-нибудь подобное. Но здесь много хороших ребят, Сережка с Костей, например. И работа не пыльная, а…  мокрая! — засмеялась она. — А теперь и ты…  мой будешь. Вот захочу — и отберу тебя у твоей супруги!

«Интересная была бы схватка, — подумал Вениамин. Кто бы победил? Во всяком случае, я бы в проигрыше не остался». Эта Галя, конечно, вовсе не желала незнакомой своей тезке зла. Она себе желала добра, которого пока видела в жизни мало. И, горькими словами облегчив душу от горькой ноши, она прижалась к нему теснее.

… Мерцало и колыхалось серебром море, судно ощутимо подымалось к северным широтам, все глубже уходя в ночь. Справа вдали желтели два огонька, — то ли одинокий остров подавал признаки жизни, то ли шел встречным курсом корабль. Тишина царила на неустойчивом стальном бреге, шатаемом бурным потоком океанской соленой воды.

— … Веньямин, Веньямин, разве можно так спать? Я понимаю, потеря сил, затраты организма — все это требует восстановления. Но в ваши годы я просто не знал, что такое сон. Вокруг все так прекрасно, столько жизни, красивых девушек, песен…  Ах, Веньямин, так вы все проспите… 

А действительно он — Шарик! — подумал полусонно Вениамин, повернувшись от переборки. Круглый иллюминатор сиял солнцем, и сверкала, освещая каюту, лысая голова Ивана Филипповича. Он покатался по каюте и уселся за стол. Шарик, конечно, но что в этом плохого? Каждый с годами начинает соответствовать своей, внешности. Или наоборот — внешность приспосабливается к нам? Каким я буду, если сейчас худой и почти высокий, если волосы не гладкие и не кудрявые, каштановые и далеко не густые? Станет толстой физиономия, шея — в складках?..

— Вы понимаете, Веньямин, Владимир Федорович обеспокоен. Вчера ни разу не зашли. Уж мы подумали, не случилось ли чего. Ведь у нас с вами большие обязанности, мы должны доставить груз в целости и сохранности. Везем первые в этом году овощи для северян, витамины, так сказать. Представляете, как их ждут люди? А тут товарищ боцман заходил, говорит, есть среди матросиков баловники. Даже называл одного, рыжий такой, Сергеем звать. Не знакомы? — глянул испытующе.