Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Знаком, нормальный вроде парень.

— Может быть, может быть…  Но надо бы камеры почаще проверять, да и за капустой присматривать.

— Я буду присматривать, — сказал Вениамин и собирался спрыгнуть с койки, но Иван Филиппович медлил уходить.

— Вы, Веньямин, наверно, помните наш позавчерашний разговор? Особого значения не придавайте, мы с Владимиром Федоровичем давно друг друга знаем, немного повздорили. Я вам даже скажу по какому поводу.

Вениамин неопределенно повел плечом. Он уж не помнил, о чем был разговор. Тогда он был занят своим нездоровьем.

— Понимаете, я защищал одного своего знакомого, его право на самостоятельное решение своей судьбы. Вы согласны, что человек должен сам распоряжаться своей судьбой? А ситуация такая, что человек решил в корне изменить свой образ существования. Скучно ему стало жить так, как жил до этого. Понимаете, он всегда был мягкий, тихий человек, звезд с неба не хватал, бурный образ жизни не вел, женщин у него было от силы две. Жил да жил, пока не исполнилось ему пятьдесят… 

— Уж не о себе ли рассказываете, Иван Филиппович?

Тот слегка запнулся, хохотнул:

— А если и о себе? И у меня жизнь внешне сходна: тихая да размеренная. И мне уже полвека. Но все же не обо мне речь, не рискну я на такое, на что он решился. Как говорится, седина в бороду…  В общем, противно ему стало спокойно жить, и он решил гульнуть. Все свои сбережения вложил в одно дело, которое не вполне соотносится…  как бы лучше выразиться…  с существующими законами. Всего-то лишь небольшое отступление, особой беды нет, никто совершенно не пострадает. Но иначе нельзя, ведь он рискнул, поставил практически на карту всю жизнь… 

Неясно говорил Иван Филиппович, ходил вокруг да около. А главное, не мог уловить Вениамин, к чему вообще он завел этот разговор.

— Я принял его сторону, а Владимир Федорович не соглашается. Вот я его и упрекнул, что и ему приходится нарушать кое-какие моральные установки. Чтобы не был таким уж ревностным противником. Все мы люди: и ошибаемся, и падаем. Так надо ли слишком строго судить? Вдруг и я решу что-нибудь эдакое выкинуть? Иногда и мне моя провизорская жизнь становится поперек горла, думаешь: неужели все у меня так и пройдет? Вот и хочется, чтобы люди, близкие тебе по духу, не ругали, простили бы и поняли твои побуждения…  Вы сейчас думаете: зачем, мол, он все это говорит, чего хочет? А того и хочу, чтобы вы были рядом, вижу в вас близкого мне человека по настрою ума, духа. Уж простите за откровенность, не часто такое бывает, чтобы люди быстро сходились, поэтому и надо ценить… 

— Простите, я даже как-то растерян, — пробормотал Вениамин и поймал себя на том, что иронии не получилось, что он и в самом деле растерян, потому что и стиль этот и откровенность были для него настолько необычными, будто не Иван Филиппович с ним говорил, а актер из старой пьесы. Но это было серьезно, и потому растерянность росла. Видимо, и Иван Филиппович что-то уловил, так как помолчал, подумал несколько.

— Разволновался я, простите. — Он встал, пошел к двери, остановился. — Прошу вас, не говорите Владимиру Федоровичу, расстроится.

Если Иван Филиппович хотел вызвать умиление, сочувствие, сделать Вениамина своим сторонником, он этого добился. Доконал Вениамина его язык. Ну где бы он мог такое слышать, кроме как в кино со стилизацией под классику? Наш городской сленг, грубовато-откровенный, с претензией на остроумие, проник во все сферы, даже в кабинеты замминистров.

… Сразу после обеда Вениамин обошел штабель капусты, подергал за веревки. Спустился через люк по вертикальному трапу к камерам. Осторожно, чтобы не поскользнуться на покрытом изморосью стальном полу, двинулся по широкому, с низким потолком переходу к камерам. Освещение было тусклое, шаги отдавались гулко. Завернув за угол, Вениамин увидел, что массивные створки камеры, где хранились огурцы, раскрыты.

Забилось сердце. Он убавил шаг, ожидая, что кто-нибудь выскочит из камеры и придется драться. Представил, что это может быть такой верзила, у которого лапы, как у Костика. А если и в самом деле Сергей, что тогда делать? Друг же вроде?.. Но даже если кто другой, то не зря же он и каратэ немного знает, и бокс. Сумеет защититься и отстоять свой груз. Он даже прикинул, как это произойдет. Сначала левой в сплетение, затем снизу вверх правой. А потом заломит руки за спину и свяжет брючным ремнем… 

Но никто из камеры не выскакивал. Вениамин боком, сжав кулаки, приблизился, заглянул за створку. Там, под единственной лампочкой, стояли отец-командир и боцман, о чем-то тихо беседовали. Рулин, заметив Вениамина, жестом подозвал его.

— Случилось что?

— Что? — непонимающе глянул отец-командир. Потом усмехнулся. — Что ты, разве может что-нибудь пропасть, когда у нас такой друг? Познакомься, — и он кивнул на боцмана.

Тот что-то бормотнул, подал теплую мокроватую руку.

— Мы спустились проверить, как тут огурцы, — сказал Рулин. — Не погнили бы. Жарковато наверху.

Боцман согласно кивнул.

Обратно Вениамин шел первым. Изморось серебрилась по углам и на потолке. Вениамин успел заметить, что у боцмана топырилась куртка над поясом. Да и наверху что-то он не помнил особой жары, наоборот, — было прохладно, прохладнее, чем в первые дни. Ну да бог с ними, могли бы и не вешать лапшу на уши: Ничего его компаньоны не боялись, а, наверно, просто держали его за дурачка. Вот это было обидно… 

— … Венчик, я не слишком болтлива?

— Что? — рассеянно спросил он. — Нет, наоборот.

— Ты только не ври. Я же сразу пойму.

— Не вижу смысла врать.

— И правильно. Тем более, нам только трое суток осталось, а там расстанемся.

— Как — трое?

— Так.