Твой единственный брат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— … Вот почему хотелось, чтобы на отдыхе рядом были только свои, только друзья. Отдых должен быть полноценным.

— У вас беспокойная работа? — решил посочувствовать Вениамин.

Отец-командир хмыкнул.

— Смеетесь? — подозрительно глянул на Вениамина Иван Филиппович. — Э-э…  что вы понимаете в современной фармакопее?

— Да я… 

— Нет-нет, я не сержусь. Вы молоды, а я уж в том возрасте, когда хочется поделиться, по-доброму рассказать. Ну, наставить, что ли, как принято говорить в газетах…  Современная фармакопея — это прежде всего отношения. Да-да, отношения между людьми. Очень сложные отношения, ведь мы имеем дело, сами понимаете, с больными людьми. А нередко — и с мнимо больными. Как бы там ни было, человек к нам приходит за помощью, и мы обязаны ему помочь. А как же иначе? Иначе нельзя.

Это «нельзя» было произнесено с такой силой, что Вениамин вздрогнул. Если раньше он представлял себе, что провизор должен быть обязательно тощим и черным, молчаливым, то сейчас видел его кругленьким, румяным, весьма обходительным… 

Рулин, кажется, тоже слушал с интересом. А Иван Филиппович продолжал:

— Я понимаю, что может возразить Владимир Федорович. И он будет прав, в его положении взаимные отношения также играют громаднейшую роль. Но это другие отношения, так сказать, совершенно другой уровень. А отсюда и привычки, и образ жизни другой. Не так ли, уважаемый Владимир Федорович?

Вениамин тотчас уловил настороженность Рулина, словно тому что-то не понравилось в словах Ивана Филипповича.

— Но отдыхаем-то мы вместе, — продолжал толстяк. — Отдых, покой — вот что связывает всех человеков. Сон ночью, сон после обеда, сон, простите, в кресле за рабочим столом — это основа всего. И даже смерть — это тоже покой, это, если хотите, необходимость. Отдых, покой всех уравнивает, вот почему надо, чтобы рядом были только свои люди, только те, которым можно довериться.

Иван Филиппович ворожил словами, негромко и быстро, не давая остановиться мыслью на чем-либо им сказанном. И одновременно подливал, крошил свое четырехцветное кушанье, пододвигал каждому в тарелочках.

Водка была теплой. Да и откуда ей взяться холодной? На судне водки не полагается, так что не потащишь ее хранить в холодильник капитана или на камбуз. Да и вообще на теплоходе, как казалось теперь Вениамину, кроме открытой палубы, нет прохладного места — везде жарко. И еще постоянный свист, и стук дизелей, иногда неровный, а чаще до того нудный, что начинало казаться — это кровь так часто бьет в висках. Но сейчас стук дизелей вроде бы приноровился к голосу Ивана Филипповича, словно подпевал.

— … А что самое страшное во время отдыха? Суета! — И такое осуждение послышалось в голосе Ивана Филипповича, что Вениамин принял этот упрек на свой счет. — Что ж это за отдых такой, если постоянно одни заботы? Владимир Федорович, дорогой, ну как бы вы поступили, если бы в данный момент появился некто в солидном ранге или без оного и попросил бы помочь побыстрее доставить что-то такое грузоподъемное? А в порту очередь, все хотят скоренько из порта убраться, у всех горит… 

И вновь Вениамин почувствовал, как насторожился Рулин.

— Нет, отдых — священное дело, — продолжал Иван Филиппович. — Запомните это, Вениамин. Как нельзя без крайней нужды будить спящего человека, так нельзя по пустякам прерывать покой отпускника. Да я бы того человека, что стал бы сейчас просить у меня дефицитное лекарство, адресовал бы весьма далеко. Ну что ж, бывает грешим, не без того. Люди-то верят. В такую вот ерундовину вроде аспирина, а верят. Разве можно лишать этой веры? Человек и так уже во многом разуверился, пусть хоть что-то останется. Верит в женьшень — ну и пусть его. Мы этот самый корень и предоставим. Не беда, что не так уж дешево он обойдется. Не в этом дело. Главное — человеку помочь. Веру в нем поддержать. А будет верить, легче станет преодолевать свои боли. Вот если руководитель верит в свою непогрешимость, так и пусть его, с большей уверенностью будет руководить. Это и делу на пользу. Бурно живет?. Так и что? Значит, расстановка его судьбы такая. Всегда с людьми, всегда в центре. Встречайся с другим руководством, говори. Там — банкет, здесь — накоротке. И денег, и здоровья много надо. Трудно, сложно, — а надо. Куда от этого денешься, не всякий возьмет на себя такую обузу, не каждому по плечу такая бурная, порой ночная жизнь… 

— Иван Филиппович, разговор какой-то…  — не выдержал отец-командир.

— Да что вы, Владимир Федорович! — всплеснул руками толстяк. — И в мыслях не таил. Это же для примера. Для примера многообразия жизни, сложности ее, так сказать. Кому что нравится, кого какие обстоятельства в свой омут затянут. Разве способен, к примеру, я на такую руководящую бурную жизнь? Мне просто не справиться, организм не выдержит. Да и не по характеру мне это. Мне что попроще, потише. С колбами да пробирками, с болячками людскими. И дома чтобы тишина была, порядок. Шторки спокойных тонов. Потому что это надо. Надо, чтобы кто-то вот так жил, а другие — по-другому. Потому как одни к другим придут и попросят. А ты — поможешь. С тем, чтобы потом тебе помогли. Не так ли, Владимир Федорович? Надо, чтобы кто-то тихо жил, если хочешь, чтоб другие могли бурно жить. Бот тогда и будет равновесие… 

Ох и недоволен был отец-командир монологом Ивана Филипповича. Но почему-то открыто свое недовольство не выражал, только ворочался, сопел. Что-то не складывалось в отношениях давних знакомых. Но Вениамин не испытывал особого желания вникать в происходящее. У него хватало своих забот: от водки опять стало мутить. Не прощаясь, он вышел из каюты и быстро зашагал на открытую палубу.

Судно подрагивало, шелестела вода за бортом, иногда захлестывая иллюминатор темно-синей от первых сумерек волной. Вениамин лежал на своей верхней койке. После прогулки ему стало легче, но только не на душе. Он по-прежнему опасался, что такое его состояние протянется до самой Чукотки, и тогда насмарку все его путешествие. Неведомые острова, незнакомые края…  Представится ли еще такая возможность? Через три года с университетом надо будет распрощаться, куда еще устроится работать — бог знает. Зашлют в какую-нибудь тьмутаракань, если только Галка свободный диплом не получит…  А так все хорошо начиналось.

… Теща Лена Сергеевна как всегда ворвалась к ним в комнату деловая, вся из себя энергичная:

— Так, прежде чем пойдете разгружать сумки, состоится один не телефонный разговор: — Почему-то она всегда врывалась в неподходящую минуту. — Зятек, есть возможность отличиться, к тому же кое-что заработать.

Все-то она знала, все могла добыть. Ведь вся женская рать морского порта проходила через ее руки. Вернее, все руки этой самой ударной силы проходили перед ней. И ноги тоже. Теща Лена Сергеевна делала маникюр и по совместительству — педикюр. Она имела, как любила повторять, все краски Земли. И лаки, конечно. Все это хранилось под замком в кладовке на бесчисленных полках, оборудованных бывшим ее мужем, которого она изгнала три года назад за внезапное и, казалось бы, совершенно беспочвенное пьянство. Надо признать, что ногти она красила отлично. Галкины пальцы после ее обработки из коротких становились длинными. Так что притираниями, прижиганиями и лакировкой теща занималась профессионально. А потому и кладовка ее не оскудевала.

Лена Сергеевна вечно отыскивала какие-то денежные дела, которые при ближайшем рассмотрении лопались так же легко, как задумывались. И не всегда они были по эту грань закона. Поэтому Вениамин поначалу недоверчиво выслушал новое предложение. Да и Галка была недовольна матерью, но молчала.

— Да эту должность годами ожидают, очередь на километр! — кипятилась теща. — Зарплата идет, командировочные идут, питание на судне бесплатное. А с тобой будут такие мужики, что все устроят чин по чину. Покажи себя мужчиной, зятек!

И это было в ее духе. Она постоянно подчеркивала, что надо быть настоящим мужчиной, не зевать, брать от жизни. Похоже, в тот год, что Вениамин жил здесь, ее окружали только настоящие мужчины, так как она нередко возвращалась домой к полуночи, чрезмерно веселая. Даже как-то подмигнула Вениамину:

— А что, я еще ягодка, да? В мои-то полвека!..

Что ж, и возможность подработать, и перспективы насчет разных дефицитных вещей, которые будто бы на севере легче добыть, были привлекательны. Но больше все же манило другое — синее море, белый теплоход…  То, чего он никогда в жизни не испытывал. А кем ехать — не столь важно при таких перспективах. И теще угодить не грех.

Скоро Вениамин уже был в «Морторгтрансе», в каких-то списках обнаружили его фамилию, оформили документы. Потом состоялось свидание с Рулиным в его небольшом кабинете с большим письменным столом, с большим, забранным в белую решетку настольным вентилятором и множеством рекламных проспектов на разных языках. Парочку Вениамин успел бросить в свой «дипломат». Рулин хорошо смотрелся в форме, рядом с моделью парусного судна на подставке, по которой змеилась надпись по-английски. «Вы, капитан, не с этого фрегата?» — чуть было не спросил Вениамин. Только потом он узнал (от тещи, разумеется), что Рулин предпочитал проявлять служебное рвение на берегу. Но и без морского кителя Рулин, как скоро убедился Вениамин, не терял величественности. А это, кто бы там ни возражал, — нужное качество для руководителя. Так считал Вениамин, сын начальника «Райсельхозтехники».

Через несколько дней Рулин позвонил, встретил Вениамина у вокзала и повел в порт. Был он уже в джинсовом «отпускном» костюме, и все же тетка с пистолетом на боку вытянулась, когда они появились в проходной. Рулин небрежно кивнул на Вениамина: