Контрудар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Алексей, вручив Гурьянычу и Петьке Дындику их часть, отсчитав тете Луше три золотых десятки на пополнение скромного бюджета, нарушенного все растущей дороговизной, остальные деньги отдал через Борового в подпольную кассу.

4

С тех пор молодой коммунист Булат, втянутый революцией в самую гущу событий, многое пережил и многое испытал.

Осенью 1917 года, расставшись с музыкальной мастерской, он вместе с Боровым окунулся в революционную работу.

Как красногвардеец Печерска, Алексей с винтовкой в руках, перепоясанный пулеметными лентами, штурмовал штаб округа, защищавшийся юнкерами, казаками и георгиевскими кавалерами. В киевском «Арсенале», отбиваясь от гайдамаков Центральной рады, испытал все ужасы многодневной осады. После разгрома, скрывшись с Боровым и тетей Лушей в Пуще-Водице, в январе 1918 года встретил и знакомыми ему тропами вывел на Куреневку червонных казаков Примакова. Вместе с красногвардейцами Подола, поднятыми Затонским, Андреем Ивановым и Боровым, помогал червонцам громить гайдамаков на Крещатике и Бессарабке.

Под натиском синежупанников Петлюры и баварских солдат Алексей, инструктор Печерского райкома партии, с отрядом Евгении Бош отступал на Бахмач, Ахтырку, Харьков и дальше на Миллерово, чтобы затем по заданию партии вернуться в Киев, где вместе с Боровым, в немецком подполье, готовить рабочих к восстанию. Но и после победы советской власти, начиная с января 1919 года до настоящего времени, Алексею по возвращении в свой райком все еще приходилось держать наготове оружие. Засевшие в лесах вокруг Киева остатки разбитых петлюровских куреней, банды Соколовского, Зеленого, Черного Ворона не давали покоя молодой, не окрепшей еще власти.

Лишь после разгрома атамана Григорьева, с коварными замыслами перешедшего было от Петлюры к большевикам, наступила небольшая передышка. Алексея, по путевке горкома партии, направили в партшколу. Но и тут бунт 9-го запасного полка в Бендерских казармах вынудил слушателей школы снова взяться за оружие.

Сейчас, пересекши Крещатик, миновав Прорезную, Алексей шел по Большой Подвальной, направляясь к Гурьянычу. Никому теперь не было дела до музыки, и старик — лучший настройщик — сделался лирником, развлекая своими старинными запорожскими песнями и игрой на бандуре сердобольных торговок обжорного ряда и завсегдатаев Сенного базара.

Алексей, покидая, быть может надолго, родные места, не мог не попрощаться со стариком, к которому он крепко привязался с первых дней работы в музыкальной мастерской.

…После революции Булат раза два встретил опустившегося, небрежно одетого, потерявшего свой гусарский лоск Ракиту-Ракитянского. Бывший штаб-ротмистр, почему-то не пристав ни к одной из антисоветских армий, работал грузчиком у речных причалов. Купаясь как-то в Днепре, на Довбычке, Алексей услышал доносившиеся из кустов пьяные голоса. Он сразу узнал среди гуляк своего старого клиента. Какой-то бродяга, поднося Раките-Ракитянскому вино в банке из-под консервов, бормотал заплетавшимся языком:

— Пей, Глеб… Эх, дорогуша, такой капитал… и просадил… в один год. Сам мот… люблю бабцов… но мне твоих денег… хватило б на всю жизнь.

— Па-аслу-шай, милый, — ответил бывший штаб-ротмистр, принимая угощение, — рупь, он хоть, э, слепой, а без поводыря находит себе дорогу.

— Ты бы у маман своей… попросил, — продолжал первый голос, — или сам съездил бы в Ракитное…

— Какие у маман, э, теперь капиталы? Землю отобрали, из дома вот-вот выставят… Я хоть и не ходил никогда в умниках, но в капкан сам не полезу. Знаешь, какова теперь мужва? Покажись в своем имении — сразу вздернут.

— А в армию? — нажимал на Ракитянского его собутыльник. — Обулся бы там, оделся. А с головой… можно кое-что и сюда, — гуляка хлопнул себя по карману.

— Что просадил ворохами, не соберешь крохами, — вздохнул Ракитянский. — За кого пойду я класть, э, голову? Раньше я знал: за бога, за царя, за отечество. Бог от нас отвернулся, царя шлепнули, а отечества у меня нет. Осталось одно, что держит меня на этой, э, суетной земле, — вино и женщины.

— Сказал бы проще, Глеб, — самогон и бабы, — бормотал бродяга.

— Хоть бы и так, — невесело согласился бывший гусар и продолжал сокрушенно: — Вот только эти то-вари-щи объявили, э, регистрацию бывших офицеров. Не знаю, как выкручусь. Может, и придется столбовому дворянину Раките-Ракитянскому стать большевистским ротным, а то и взводным…

— И наконец-то перекрестят тебя в то-ва-ри-щи! Возьмешь в руки бич подлиннее и будешь командовать: «Архиидолы, вольт направо, пер-р-ремена направления через середину манежа, ар-р-рш!» И поступай так, как нас учили в Елизаветградском юнкерском: бичом не по крупу коня, а по спине всадника! И стегай их, как нас самих стегали…

— У нас, друг, в Николаевском императорском, этого не было.

— Еще бы, вы постигали премудрость кавалерийской науки в столице, у самых монарших стоп! Голубая кр-р-ровь! Белая кость!

— Да, — глубоко вздохнул Ракитянский. — Чего-чего, а жаль мне Киева. Полюбился он мне, лучшая пора жизни в нем протекла. Привык я к нему, как курсовой вахмистр к учебному манежу… Эх ты, мать русских городов!

— А нынче мачеха русского офицерства, — ответил его собеседник.

…Булат шел по залитым солнцем улицам и с грустью смотрел на бесконечные хвосты очередей, выстроившихся у продовольственных магазинов.

Киев, у причалов которого испокон веков ежедневно разгружались караваны барж, доставлявшие с юга зерно и муку, сидел на голодном пайке. Государственных запасов едва хватало, чтоб прокормить армию, рабочих и служащих, население города.

В южных, хлебных районах страны уже хозяйничал Деникин с хлынувшей за его армией оравой помещиков, а Сибирь была еще в руках Колчака.

Длинные очереди стояли не только у хлебных магазинов, где по карточкам выдавался скудный паек, но и у лавок, отпускавших ржавую сельдь, мыло, крупу, табак, соль, спички.

Здесь, в государственных магазинах, все предметы первой необходимости отпускались по норме, но эти же продукты на многолюдных базарах можно было приобрести в любом количестве по баснословным ценам. В рыночной стихии перекупщики, всевозможные маклеры, жулики, фармазоны и спекулянты чувствовали себя как рыба в воде. Там, на киевских барахолках, можно было купить все, начиная с нательного креста и кончая кокаином, фальшивым паспортом и горячими пирожками с собачьей начинкой.

Продовольственные трудности давали обильную пищу вражескому злопыхательству. Но рабочий класс Киева, полуголодный, полураздетый, решив отстоять завоевания революции, с презрением относился к злому ворчанию обывателей, к нашептываниям меньшевиков, эсеров, анархистов. Стоя у станков, рабочие точили снаряды. Получая с перебоями свой фунт хлеба, они сражались с врагом.

Алексей шел мимо фирменных магазинов, превращенных сейчас то в штабы коммунистических отрядов, то в склады. На них еще сохранились старые вывески. Вот золотыми буквами выведено: «Поставщик Двора Его Императорского Величества Высоцкий». Здесь продавался когда-то чай. Торговое заведение с вывеской «Дурунча» снабжало город табаком, «Жорж Борман» — шоколадом, компания «Зингер» — швейными машинами.