Звездные дневники Ийона Тихого. Из воспоминаний Ийона Тихого.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но надо же предостеречь, сообщить…

— Разумеется. Я уже сделал это. Но безрезультатно.

— Почему? Неужели уже поздно?

— Нет, попросту мне никто не поверит. Такое сообщение должно исходить от авторитета, а я ведь— шут и мошенник. В мошенничестве я мог бы оправдаться, а вот от шутовства мне не избавиться никогда. В конце концов— не стану врать— я даже не попытаюсь от него отделаться. В Штаты я послал официальное сообщение, а в «Природу» вот эту телеграмму. — Он подал мне черновик: «Cognovi naturam rerum. Lord’s countdown made the world. Truly yours Donda»[68].

Увидев, что я замер, профессор ехидно усмехнулся:

— Ты плохо обо мне подумал! Дорогой мой, я ведь тоже человек и плачу им добром за зло. Депеша содержит важный смысл, но они ее бросят в корзину или высмеют. Это моя месть. Не понимаешь? Тебе известна самая модная теория возникновения космоса — Big Bang Theory[69]. Как возник Космос? В результате взрыва! Что взорвалось? Что вдруг материализовалось? Вот тебе божественный рецепт: считать от бесконечности до нуля. Когда Бог досчитал до нуля, информация материализовалась взрывным путем— согласно формуле эквивалентности. Так воплотилось Слово, взорвавшись туманностями, звездами, — из информации возник Космос.

— Вы на самом деле так думаете, профессор?

— Доказать этого нельзя, но, во всяком случае, это не противоречит закону Донды. Не думаю, чтобы это был именно Бог, однако кто-то это сделал на предыдущем этапе, может быть, группа цивилизаций, которые взорвались вместе, как созвездие Сверхновых. А теперь — наша очередь. Компьютеризация свернет голову цивилизации, хотя сделает это вполне деликатно…

Я понимал возбужденное состояние профессора, но словам его не мог поверить. Мне казалось, что он ослеплен желанием отомстить за все предыдущие унижения. Увы, он оказался прав. Однако взять хотя бы эту депешу— ведь он сам способствовал непризнанию своего открытия.

У меня немеет рука и кончается глина, однако я должен писать дальше. В общем футурологическом шуме никто не обратил внимания на слова Донды. «Природа» промолчала, написали о нем только «Панч» и бульварная пресса. Одна-две газеты опубликовали фрагменты его предостережения; но научный мир даже ухом не повел. Это не умещалось в моей голове. Когда я понял, что мир стоит перед катастрофой, а наши призывы воспринимаются как крики того пастуха из басни, который слишком часто кричал «волки», я однажды ночью не удержался от горьких слов. Я упрекнул профессора в том, что он сам надел шутовскую маску, компрометируя свои исследования шаманским фасадом. Он выслушал меня с жалкой, дрожащей в углах рта усмешкой, которая не сходила с его лица. Может быть, это был просто нервный тик.

— Иллюзии, — сказал он наконец, — иллюзии. Если магия— вздор, то ведь и я появился из вздора. Я не могу тебе сказать, когда догадка перешла у меня в гипотезу, потому что я сам этого не знаю. Я сделал ставку на неопределенность. Мое открытие— это физика и принадлежит физике, только такой, которую никто не заметил, потому что дорога к ней вела через области, осмеянные и поставленные вне закона. Надо было начать с мысли о том, что слово может стать телом, что заклинание может материализоваться, нужно было нырнуть в этот абсурд, чтобы попасть на другой берег, туда, где очевидностью является эквивалентность информации и массы. Так или иначе, необходимо было пройти через магию, не обязательно через ту игру, которой занимался я, но любой шаг вначале показался бы бессмысленным, подозрительным, еретическим, достойным насмешек. Что создал я? Шутовскую маску? Ложное обоснование? Ты прав, я ошибся в том, что недооценил глупости мудрости, которая царит у нас в науке. В нашу эпоху упаковок обращают внимание на ярлык, а не на содержание… Объявив меня жуликом и проходимцем, господа ученые ввергли меня в небытие, из которого я не могу быть услышанным, если бы даже ревел, как иерихонские трубы. Чем громче крик, тем сильнее смех. Но кто, в сущности, здесь занимался магией? Разве этот их жест отторжения и проклятия не относится к области магических ритуалов? Последний раз о законе Донды писал «Ньюсуик», перед этим «Тайм», «Шпигель». «Экспресс»— не могу пожаловаться на недостаток популярности! Ситуация безысходна именно потому, что меня читают все— и не читает никто. Кто еще не слышал о законе Донды? Читают и покатываются со смеху: «Don’t do it!» Видите ли, для них важны не результаты, а путь, по которому к ним приходят. Есть люди, лишенные права делать открытия— например, я. Теперь я сто раз мог бы присягнуть, что проект был тактическим маневром, приемом, может быть, некрасивым, но необходимым, мог бы каяться и исповедоваться публично — ответом был бы только смех. Я не понял, что, войдя в клоунаду, не смогу из нее выбраться. Единственное утешение, что катастрофу все равно не удалось бы предотвратить.

Я попытался возразить и вынужден был при этом повысить голос, потому что приближался срок пуска большого завода семейных вертолетов и в ожидании этих прекрасных машин народ Гурундувайю, сжав зубы, с упорством и страстью завязывал все необходимые для этого отношения: за стеной моей комнаты бурлила семья почтмейстера вместе с созванными чиновниками, монтерами, продавщицами, и по нарастающему шуму можно было оценить тягу этих достойных людей к моторизации.

Профессор вынул из заднего кармана брюк фляжку

«Белой лошади» и, наливая виски в стакан, сказал:

— Ты опять не прав. Даже приняв мои выводы, научный мир был бы вынужден их проверить. Они засели бы за свои компьютеры и, собрав необходимую информацию, только приблизили бы конец.

— Что же делать? — закричал я в отчаянии.

Профессор запрокинул голову, допил виски из горлышка, выбросил пустую фляжку в окно и, глядя в стену, за которой бушевали страсти, ответил:

— Спать…

Я пишу снова, намочив ладонь кокосовым молоком, потому что руку сводит судорога. Марамоту говорит, что в этом году период дождей будет ранний и долгий. Я все еще в одиночестве с тех пор, как профессор отправился в Лумилию за табаком для трубки. Я бы сейчас почитал даже старую газету, но здесь у меня только мешок книг по компьютерам и программированию. Я нашел его в джунглях, когда искал бататы. Конечно же, остались только гнилые— хорошие, как обычно, сожрали обезьяны. Побывал я и около прежнего моего жилища. Горилла, хотя еще больше расхворалась, но внутрь меня не пустила. Я думаю, что этот мешок с книгами служил балластом большого оранжевого шара с надписью «Drink Соке», который пролетел месяц назад над джунглями в южном направлении. Очевидно, сейчас путешествуют на воздушных шарах. На дне мешка я нашел прошлогодний «Плейбой», и за разглядыванием его меня застал Марамоту. Он очень обрадовался — наготу он считает проявлением приличия, и снимки обнаженной натуры для него — признак возвращения к старым добрым обычаям. Я как-то не подумал, что в детстве он ходил нагишом вместе со всей семьей, а все эти мини и макси, в которые стали потом наряжаться черные красавицы, должны были ему представляться разнузданно непристойными. Он спросил у меня, что происходит в мире, но я ничего не мог сказать, потому что у транзистора сели батареи.

Пока приемник работал, я слушал его целыми днями. Катастрофа произошла в точности так, как это предсказал профессор. Сильнее всего она дала себя знать в развитых странах. Сколько библиотек было компьютеризировано в последнем десятилетии! И вдруг с лент, с кристаллов, с ферритовых пластин, криотронов в долю секунды испарился океан мудрости. Я вслушивался в задыхающиеся голоса дикторов. Падение не для всех было одинаково

болезненным: кто выше влез по лестнице прогресса, тот чувствительнее с нее свалился*

В третьем мире после короткого шока наступила эйфория. Не нужно было, выбиваясь из сил, гнаться за передовыми, лезть вон из штанов и тростниковых юбочек, урбанизироваться, индустриализироваться, а особенно компьютеризироваться, и жизнь, которая раньше была нашпигована комиссиями, футурологами, пушками, очистными сооружениями и границами, вдруг расползлась в приятное болотце, в теплую монотонность вечной сиесты. И кокосы можно было теперь легко достать, а еще год назад они были недосягаемы— экспортный товар! И войска как-то сами собой разбрелись, так что в джунглях я часто натыкался на брошенные противогазы, комбинезоны, ранцы, мортиры, обросшие лианами. Раз ночью я проснулся от взрыва и подумал, что это наконец горилла, но оказалось, что павианы нашли ящик запалов.

А в Лумилии негритянки, не сдерживая стонов удовлетворения, избавились от лакированных туфель и дамских брюк, в которых было чертовски жарко; группового секса как не бывало, во-первых, потому что не будет вертолетов (фабрика должна была работать под контролем компьютеров), во-вторых, нет бензина (заводы тоже были автоматическими), а в-третьих, никому никуда не надо ехать, да и зачем? Теперь никто не стыдится называть массовый туризм «безумием белого человека». Как тихо, должно быть, сейчас в Лумилии…

По правде говоря, эта катастрофа оказалась вовсе не таким уж злом. Теперь, даже если бы кто-нибудь встал на голову, все равно через час он не будет в Лондоне, через два в Бангкоке, а через три— в Мельбурне. Ну, не будет— и что из этого? Конечно, обанкротилась масса фирм. IBM, например, как говорят, выпускает теперь таблички и номерки, но, может быть, это только анекдот. Нет стратегических компьютеров, самонаводящихся головок, цифровых машин, нет войны подводной, наземной и орбитальной. Информационные агентства объявили о банкротстве, биржи залихорадило, четырнадцатого октября на Пятой авеню бизнесмены выскакивали из окон так густо, что сталкивались в воздухе.

Перепутались все расписания поездов и самолетов, заказы номеров в отелях. Уже никому в метрополиях не приходится раздумывать, полететь ли ему, например, на Корсику, или поехать на автомобиле, или нанять через компьютер машину на месте, а может быть, в три дня объехать Турцию, Месопотамию, Антильские острова и Мозамбик с Грецией в придачу.

Интересно, кто делает эти шары? Наверное, какие-нибудь кустари. У последнего шара, который я наблюдал в бинокль до того, как у меня его забрала обезьяна, сетка была сплетена из удивительно коротких шнурков, вроде ботиночных,— может быть, в Европе тоже стали ходить босиком? Наверное, длинные шнуры тоже плелись под наблюдением компьютеров. Страшно сказать, но я своими ушами слышал, прежде чем радио замолчало, что уже нет доллара. Издох, бедняжка… Жаль только, что не довелось вблизи наблюдать Переломный Момент.

Представляю себе— слабый блеск и треск— и машинная память в мгновение ока стала пуста, как мозг новорожденного, а из информации, ставшей материей, неожиданно образовался маленький Космосик, Вселенчик, Мирозданчик — и так в комочек атомного праха превратились знания, накопленные веками. Из радиопередач я узнал, как выглядит этот Микрокосмос, малюсенький и замкнутый так, что нет возможности в него проникнуть. С точки зрения нашей физики он, кажется, представлял собой особый вид пустоты, а именно: «Пустоту Равноплотную Полностью Непроницаемую». Он не поглощает света, его невозможно растянуть, сжать, разбить, вылущить, потому что он находится вне нашей Вселенной, хотя вроде и внутри ее. Свет соскальзывает по его овальным краям, его обтекают любые ускоренные частицы, и хотя трудно себе это представить, но авторитеты утверждают, что оный, как его называет Донда, Космососунок является вселенной, во всем равной нашей, то есть содержит в себе туманности, галактики, звездные скопления, а может быть, уже и планеты с развивающейся жизнью. Тем самым можно сказать, что люди повторили феномен Творения, правда совершенно того не желая, ибо меньше всего стремились к такому результату.

Когда Космососунок появился на свет, среди ученых воцарилось полнейшее замешательство, и только тогда один за другим они стали вспоминать о предостережении Донды и наперебой принялись слать ему письма, вызовы, телеграммы, а также всяческие почетные дипломы, экстренно присуждаемые великому Донде. Но как раз в этот момент профессор уложил чемоданы и уговорил меня уехать с ним вместе в пограничный район, который он исследовал и облюбовал заранее. С собой он взял кофр с книгами, ужасно тяжелый — я в этом убедился лично, потому что последние пять километров тащил его на себе после того, как у нас кончился бензин и вездеход застрял. Теперь от него ничего уже не осталось — разобрали павианы. Я думал, что профессор хочет продолжить научную работу, чтобы заложить краеугольный камень возрождаемой цивилизации, но не тут-то было. Донда удивил меня! У нас, конечно, были в большом количестве винтовки, наборы инструментов, пилы, гвозди, компасы, топоры и другие вещи, список которых профессор составил, опираясь на карманное издание «Робинзона Крузо». Кроме того, он взял с собой подшивки журналов «Physical Review», «Physical Abstracts», «Futurum», а также папки, полные газетных вырезок, посвященных закону Донды.

Каждый вечер после обеда проводился сеанс наслаждения кровной местью— радио, включенное на половину громкости, передавало самые свежие кошмарные известия, снабженные комментариями знаменитых ученых, профессор же, пыхтя трубкой, с полузакрытыми глазами слушал мое чтение выбранных в этот вечер наиболее ядовитых насмешек над законом Донды, а также различных инсинуаций и ругательств в адрес самого автора (последние, собственноручно подчеркнутые им красным карандашом, мне иногда приходилось читать по нескольку раз). Признаться, это времяпрепровождение мне скоро надоело. Увы, даже великий разум может поддаться навязчивой идее. Когда я отказался продолжать чтения, профессор стал удаляться в джунгли на прогулки, будто бы оздоровительные, но как-то раз я застал его на поляне читающим толпе удивленных павианов наиболее примечательные выдержки из «Природы».

Профессор стал невыносим, но все-таки я с тоскою жду его возвращения. Старый Марамоту говорит, что Бвана Кубва не вернется, потому что его похитил злой Мзиму, принявший облик осла. Перед отбытием профессор сообщил мне важные сведения, которые произвели на меня большое впечатление. Во-первых: из закона Донды вытекает равноценность всякой информации— все равно, гениальными или кретинскими будут биты сообщений, но в любом случае их нужно сто миллиардов для создания одного протона. А значит, в равной степени и мудрое, и идиотское слово становится веществом. Это замечание в совершенно новом свете представляет философию бытия.

[68] Познал природу вещей (лаг.). Господним обратным отсчетом создан мир. Искренне ваш Донда {англ.).

[69] Теория Большого Взрыва (англ.).