Дурная репутация, ставшая его уделом в Европе, к сожалению, больше не оставляла его.
Низкий уровень развития полицейского аппарата в Лямблии привел к значительному росту числа преступлений, особенно против жизни граждан. Вожди племен, освобождаясь от религиозных воззрений, тут же переходили от магических преследований оппонентов к реальным, и не было дня, чтобы крокодилы, которые обычно лежали на отмели напротив парламента, не глодали бы чьих-нибудь конечностей. Донда взялся за математический анализ этого явления, а так как он сам тогда занимался отчетами, то назвал проект: «Methodology of Zeroing Illicite Murder»[66]. По чистой случайности сокращение этого названия звучало как «МЗИМУ». Вскоре по стране разнеслась весть, что в Кулахари появился могучий волшебник Бвана Кубва Донда, обладающий Мзиму, который следит за каждым шагом жителей Лямблии. В последующие месяцы индекс преступности значительно снизился.
Политики, воодушевленные успехом, то требовали, чтобы профессор программировал экономические чары и сделал платежный баланс Лямблии положительным, то предлагали ему создать орудие для метания проклятий и заклинаний против соседнего государства Гурундувайю, вытеснявшего лямблийские кокосы с мирового рынка. Донда сопротивлялся этому нажиму с большим трудом, ибо в чернокнижную силу компьютера поверили многочисленные ученики доктора. В неофитском азарте им уже мерещилась не кокосовая, а политическая магия, которая дала бы Лямблии мировое господство.
Конечно, Донда мог бы публично заявить, что таких результатов требовать от сварнетики нельзя. Но тогда он был бы вынужден разъяснить истинное назначение сварнетики людям, которые не в состоянии были понять его аргументацию. Таким образом, он был обречен на постоянное лавирование. Тем временем слухи о Мзиму Донды повысили производительность труда, так что даже платежный баланс немного поправился. Отмежевавшись от этих достижений, профессор отмежевался бы и от дотации, а этого он сделать не мог, ибо без нее рухнули бы его гигантские замыслы.
Когда они пришли ему в голову, не знаю. Профессор заговорил об этом как раз в тот момент, когда исключительно злобный крокодил отгрыз лопасть у моего весла. Я дал крокодилу промеж глаз каменным кубком, который Донда получил от делегации колдунов, присвоивших ему звание почетного мага. Кубок разбился, огорченный профессор стал осыпать меня упреками, и мы поссорились до следующего бивака. Я запомнил только, что кафедра превратилась в Институт экспериментальной и теоретической сварнетики, а Донда стал председателем Комиссии 2000 года при Совете Министров, целью которой было составление гороскопов и их магическое воплощение в жизнь. Мне кажется, что он слишком поддался обстоятельствам, но я ничего не сказал ему тогда— все-таки он спас мне жизнь.
Разговор не клеился и на следующий день, потому что река на протяжении двадцати миль служила границей между Лямблией и Гурундувайю и пограничные посты обоих государств время от времени обстреливали нас, к снастью, не слишком метко. Крокодилы куда-то исчезли, хотя я предпочел бы их общество этим инцидентам. У Донды были заготовлены флаги Лямблии и Гурундувайю, которыми мы размахивали перед солдатами, но река здесь течет крутыми извивами, и пару раз мы махнули не тем флагом— пришлось ложиться на дно пироги, причем от пуль пострадал багаж профессора…
Больше всего ему портил настроение журнал «Природа», которому он был обязан репутацией шарлатана. Но, благодаря давлению на Форин Оффис со стороны посольства Лямблии, Донда все же был приглашен на всемирный кибернетический конгресс в Оксфорде.
Профессор огласил там реферат о законе Донды. Как известно, изобретатель перцептрона Розенблатт выдвинул тезис, что чем больше перцептрон, тем меньше он нуждается в обучении при распознавании геометрических фи-гур. Правило Розенблатта гласит: бесконечно большой перцептрон вообще не нуждается в обучении— он все знает сразу. Донда пошел в противоположном направлении и открыл свой закон. То, что маленький компьютер может сделать, имея большую программу, большой компьютер сделает, имея малую; отсюда логический вывод: бесконечно большая программа может действовать самостоятельно, то есть без всякого компьютера.
И что же вышло? Аудитория встретила эту идею издевательским свистом. Куда только подевались свойственные ученым сдержанность и хорошие манеры? «Природа» писала, что, если верить Довде, каждое бесконечно длинное заклинание должно реализоваться. Таким образом, профессора обвинили в том, что чистую воду точной науки он смешал с идеалистической мутью. С тех пор его стали называть «пророком кибернетического Абсолюта».
Окончательно подкосило Донду выступление доцента Боху Вамогу из Кулахари, который тоже оказался в Оксфорде, потому что был зятем министра культуры, и представил работу под названием: «Камень как движущий фактор европейской мысли».
В этой работе речь шла о том, что составной частью в фамилиях людей, которые сделали переломные открытия, часто является слово «камень»; это видно, к примеру, из фамилии величайшего физика (ЭйнШТЕЙН), великого философа (ВитгенИГГЕЙН), великого кинорежиссера (ЭйзенШТЕЙН), театрального деятеля (ФельзенШТЕЙН). В той же мере это касается писательницы Гертруды СТАЙН и философа Рудольфа ШТЕЙНера. Из биологии Богу Вамогу привел пример основоположника гормонального омоложения ШТЕЙНаха и, наконец, не преминул добавить, что Вамогу по-лямблийски значит не более не менее как «камень всех камней».
Поскольку он всюду ссылался на Донду и свою каменную генеалогию называл «сварнетически имманентной составляющей сказуемого «быть камнем», «Природа» в очередной заметке представила его и профессора в виде двух сумасшедших близнецов.
Я слушал рассказ об этом в душном тумане на разливе Бамбези, отвлекаясь для того, чтобы стукать по головам особенно нахальных крокодилов, которые надкусывали торчащие из тюков рукописи профессора и забавлялись, раскачивая лодку. Меня одолевали сомнения. Если Донда занимал в Лямблии такое прочное положение, то почему теперь тайком бежал из страны? К чему он в действительности стремился и чего достиг? Если он не верил в магию и насмехался над Богу Вамогу, то почему он проклинал крокодилов вместо того, чтобы взять винтовку (только в Гурундувайю он объяснил мне, что этого не позволяла ему его буддийская вера)? Мне было трудно тогда добиться от него правды. Именно поэтому, то есть из любопытства, я принял предложение Донды стать его ассистентом в Гурундувайском университете. Из-за прискорбной истории с консервным заводом у меня не было желания возвращаться в Европу. Я предпочитал ждать, пока этот инцидент забудется. В наше время это происходит быстро, все новые и новые события вытесняют вчерашние сенсации. Хотя впоследствии я и пережил немало трудных моментов, я не жалею об этом решении, принятом в мгновение ока, а когда пирога наконец заскрежетала носом об гурундувайский берег Бамбези, я выпрыгнул первым и подал руку профессору; в этом рукопожатии, в котором соединились наши ладони, было нечто символи-. ческое, ибо с тех пор наши судьбы стали нераздельны.
Гурундувайю— государство в три раза больше, чем Лямблия. Быструю индустриализацию здесь, как это часто бывает в Африке, сопровождала коррупция. Но к тому времени, когда мы прибыли в страну, ее механизм уже почти перестал действовать. Взятки брали все, но никаких услуг взамен уже не предоставляли. Правда, не дав взятку, можно было оказаться избитым. Мы сначала не могли понять, почему промышленность, торговля и администрация все еще продолжали функционировать.
По европейским понятиям, страна со дня на день должна была развалиться на куски. Только более длительное пребывание в Гурундувайю дало мне возможность разобраться в действии нового механизма, который заменял то, что мы на старом континенте называем «общественным договором». Мваги Табуин, лумильский почтмейстер, у которого мы поселились (столичный отель уже семнадцать лет был на ремонте), объяснил нам без обиняков, чем он руководствовался, выдавая замуж своих шестерых дочерей. Через старшую он породнился сразу с электростанцией и обувной фабрикой. Вторую дочку он внедрил в продовольственный комбинат через тамошнего гардеробщика. И сделал единственно правильный ход. При раскрытии злоупотреблений руководство за руководством отправлялось за решетку, а гардеробщик оставался на месте, потому что сам ничем не злоупотреблял, а только принимал подношения. Благодаря этому стол почтмейстера всегда был обильно уставлен блюдами с едой. Третью дочь Мваги просватал за ревизора ремонтных кооперативов. Поэтому даже в период дождей крыша его дома не протекала, стены сияли свежей краской, двери закрывались так плотно, что в дом не проползала ни одна змея, и даже в окна были вставлены все стекла. Четвертую дочь он выдал за надзирателя городской тюрьмы—на всякий случай. На пятой женился писарь городской управы. Именно писарь, а не вице-бургомистр, к примеру, которому Мваги в знак отказа послал черный суп из крокодильего желудка. Управы менялись, как облака на небе, но писарь твердо держался на своем месте, меняя свои взгляды, словно фазы луны. И наконец, шестую девушку взял в жены шеф снабжения атомных войск. Войска эти существовали исключительно на бумаге, но снабжение было реальным. Кроме того, кузен шефа со стороны матери служил сторожем в зоопарке. Эта последняя связь показалась мне совсем бесполезной. Разве только если понадобится слон? Со снисходительной улыбкой Мваги пожал плечами: «Ну зачем же слон? Вот скорпион— может иногда пригодиться».
Будучи сам почтмейстером, Мваги обходился без матримониальных связей с почтой, и даже мне, его жильцу, посылки и письма приносили невскрытыми — дело в Гурундувайю редкостное: чтобы получить посылку от кого-нибудь в целости, адресат должен был отправиться за ней сам, если не имел семейных привилегий на почте. Я не раз видел, как почтальоны, выходя утром из здания почты с полными сумками, вываливали прямо в реку пачки писем, отправленных без необходимой протекции. Что же касается посылок, то почтовые чиновники забавлялись азартной игрой, в которой требовалось угадать, что содержится в посылке. Угадавший выбирал себе любую вещь на память.
Беспокойство доставляло нашему хозяину только отсутствие родственников в кладбищенском хозяйстве. «Скормят меня крокодилам, сволочи!» — вздыхал он, когда его одолевали грустные мысли.
Высокий уровень прироста населения в Гурундувайю объяснялся тем, что ни один отец семейства не мог успокоиться, пока не свяжется кровными узами с жизненно необходимыми учреждениями. Мваги рассказал мне, как незадолго до закрытия лумильского отдела постояльцы падали от голода, а «скорая помощь» не приезжала, машины развозили по знакомым кокосовые циновки.
Хаувари, бывший капрал Иностранного легиона, который после взятия власти провозгласил себя маршалом и через день награждал себя через Министерство отличий новыми орденами, не осуждал повсеместной тяги к обустройству, более того, говорят, ему первому пришла в голову мысль национализировать коррупцию.
Хаувари, которого местная пресса именовала «Старшим братом Вечности», не жалел средств на науку, а средства эти Министерство финансов черпало из налогов, которыми облагались иностранные фирмы, имеющие представительства в стране.
Парламент тотчас утверждал эти налоги, после чего начинались конфискации, описи имущества, дипломатические протесты, большей частью безрезультатные, а когда одна группа капиталистов укладывала чемоданы, всегда находились другие, которые желали попытать счастья в Гурундувайю, где запасы ископаемых, особенно хрома и никеля, были огромны, хотя кое-кто утверждал, что геологические данные фальсифицированы по указанию властей. Хаувари покупал в кредит оружие, в том числе истребители и танки, и продавал их за наличные Лямблии.
Со Старшим братом Вечности шутки были плохи. Когда наступила великая засуха, он дал равные шансы христианскому Богу и Синему Турмуту, старшему духу колдунов, когда же дождей не выпало в течение трех недель, он казнил колдунов, а миссионеров выслал всех до одного.
Прочитав, как своего рода инструкции, биографии Наполеона, Чингисхана и других государственных деятелей, он стал поощрять своих подчиненных к безудержному грабежу, лишь бы только это делалось в крупных масштабах. В результате правительственный квартал был построен из материалов, украденных Министерством строительства у Министерства водного транспорта, которое собиралось строить из них пристань на Бамбези; капитал для постройки железных дорог был похищен в Министерстве кокосового оборота, благодаря злоупотреблениям были собраны средства для строительства зданий суда и следственных органов, и так, постепенно, кражи и присвоения дали прекрасные результаты. А Хаувари, который тогда уже носил имя Отца Вечности, с большой помпой лично открыл Коррупционный банк, в котором каждый серьезный предприниматель мог получить долгосрочный кредит на взятки в том случае, если дирекция признает, что его интересы совпадают с государственными.
Благодаря Мваги, мы с профессором устроились совсем неплохо. Он извлекал из посылок и приносил нам великолепных кобр, которых оппозиция рассылала чиновникам; супруга инспектора коптила их в дыму кокосовых поленьев. Хлеб нам доставляли на автобусе «Эр Франс». Знакомые с местными обычаями пассажиры понимали, что автобуса нечего ждать, а новички после непродолжительной кочевки с чемоданами набирались опыта. Молока и сыра у нас было вдоволь благодаря телеграфистам, которые просили взамен только дистиллированную воду из нашей лаборатории. Я никак не мог взять в толк, зачем им эта вода, но оказалось, что дело было только в голубых пластиковых бутылках— в них потом разливали самогон, который гнали в городском Антиалкогольном комитете. Нам не надо было ходить по магазинам, и это было весьма удобно, тем более что я ни разу не видел в Лумилии открытого магазина; на дверях всегда висели таблички вроде «Приемка амулетов» или «Пошла к колдуну» и т.п. Труднее всего нам было в учреждениях, потому что чиновники не обращали никакого внимания на просителей. Согласно туземному обычаю, конторы являются местом общественных мероприятий, азартных игр, а главным образом— сватовства. Общее веселье только иногда омрачается приездом полиции, которая сажает за решетку всех без допроса и следствия. Мера пресечения выбиралась исходя из соображения, .что виноваты все подряд, а на оценку тяжести преступлений каждого жалко тратить силы и время. Суд собирался только в чрезвычайных обстоятельствах.
Вскоре после нашего прибытия была раскрыта афера с котлами. Хаумари, кузен Отца Вечности, приобрел в Швеции для парламента котлы центрального отопления вместо кондиционеров. Нужно отметить, что в Лумилии температура воздуха не опускается ниже 25 градусов Цельсия. Хаувари попытался склонить Метеорологический институт к снижению температуры и таким образом оправдать закупку; парламент непрерывно заседал— речь шла о его интересах. Была создана следственная комиссия, председателем которой был избран Мнумну, старый соперник Отца Вечности. В зале заседаний начались стычки, обычные танцы в перерывах превратились в воинственные, скамьи оппозиции пестрели цветными татуировками— и вдруг Мнумну исчез. Распространились три версии: одни говорили, что он был съеден правительственной коалицией, другие— что он сбежал вместе с котлами, третьи — что он сам себя съел. Мваги считал, что последнюю версию распускает сам Хаувари. От Мваги я слышал и такое таинственное высказывание (правда, после дюжины кувшинов хорошо перебродившего киву-киву): «Если выглядишь аппетитно, лучше не гуляй вечером в парке!» Но возможно, это была только шутка.
Кафедра сварнетики в Лумильском университете открыла перед Дондой новые перспективы. Надо сказать, что в это самое время парламентская комиссия по моторизации приняла решение закупить лицензию на семейный вертолет «Белл-94», потому что после подсчетов вышло, что вертолетизация страны обойдется дешевле, чем строительство дорог. Правда, в столице была одна автострада, но ее длина составляла всего шестьдесят метров, и она использовалась исключительно для проведения военных парадов.
Весть о приобретении лицензии вызвала панику у населения, каждый понимал, что это означает крах матримониализма как фундамента индустриализациии. Вертолет состоит из 39000 деталей, для него нужен бензин и пять сортов смазки. Никто не был в состоянии обеспечить себя всем этим, даже если бы производил на свет дочерей до конца жизни.
Я имею некоторое представление об этой системе, потому что, когда у моего велосипеда оборвалась цепь, я был вынужден нанять охотника, чтобы он поймал молодую антилопу, ее шкурой был покрыт тамтам для Хииву, директора телеграфа, который послал соболезнующую телеграмму Умиами по случаю смерти его дедушки в джунглях, а Умиами через Матарере был в родстве с интендантом армии и поэтому имел запас велосипедов, на которых временно передвигалась главная бригада. С вертолетом, несомненно, было бы гораздо хуже. На счастье Европа, вечный источник новинок, подала новый образец взаимоотношений— групповой секс в произвольном составе. То, что в Европе было порождено поиском острых ощущений, в условиях развивающейся страны послужило средством обеспечения элементарной жизни. Опасения профессора, что для блага науки нам придется распрощаться с холостяцкой жизнью, оказались напрасными. Мы неплохо справлялись, хотя дополнительные обязанности, которые приходилось брать на себя для снабжения кафедры, очень нас утомляли.
Профессор посвятил меня в свой новый замысел — он хотел запрограммировать в компьютере все заклятия, магические ритуалы, чернокнижные заклинания и шаманские формулы, которые создало человечество. Я не видел в этом никакого смысла, но Донда был непреклонен. Такую гигантскую массу информации мог вместить только новейший фотоэлектронный компьютер IBM, который стоил одиннадцать миллионов долларов.
Мне не верилось, что мы получим такой огромный кредит, особенно если учесть, что министр финансов отказался ассигновать сорок три доллара на закупку туалетной бумаги для Института сварнетики. Однако профессор был уверен в успехе. Он не рассказывал мне о деталях своего плана, но по всему было заметно, что он целиком втянулся в это предприятие. По вечерам он отправлялся в неизвестном направлении, в соответствии с церемонией раскрасившись вплоть до набедренной повязки из шкуры шимпанзе— именно таков был визитный костюм в самых высокопоставленных кругах Лумилии. Из Европы ему приходили загадочные посылки: когда я однажды нечаянно уронил одну из них, раздался тихий марш Мендельсона. Донда раскапывал какие-то рецепты в старых поваренных книгах, выносил из лаборатории стеклянные змеевики дистилляторов, заставлял меня затирать барду, вырезал снимки женщин из «Плейбоя» и «Уи», окантовывал какие-то картинки, которые никому не показывал, наконец, попросил доктора Альфена, который был директором правительственного госпиталя, пустить ему кровь, и я видел, как он завертывал бутылочку в золотую бума1у. Потом в один прекрасный день профессор смыл с лица мази и краски, сжег остатки «Плейбоев» и четыре дня флегматично курил трубку на веранде дома Мваги. На пятый день нам позвонил Уабамоту, директор департамента капиталовложений. Разрешение на покупку компьютера было получено. Я не верил своим ушам. Профессор на все вопросы отвечал только слабой улыбкой.
[66] Методология приведения к нулю недозволенных убийств (англ.).