Звездные дневники Ийона Тихого. Из воспоминаний Ийона Тихого.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не следует думать, будто я считаю неприкосновенной всю космическую флору и фауну. Безусловно, людогрызка-жевальница, дылдак-расплющик, ням-ням облизунчик, сверлушка ягодичная, трупенница шмыгливая или всеядец-ненасыт не заслуживают особой симпатии, как и все свирепейники из семейства автаркических, к которым относятся Gauleiterium Flagellans, Syphonophiles Pruritualis, он же порубай ножевато-хребтистый, а также буянец-громоглот и лелейница нежно-удавчатая (lingula stranguloides Erdmenglerbeyeri). Но если хорошенько подумать и постараться сохранять беспристрастность, то почему, собственно, человеку позволено срывать цветы и засушивать их в гербарии, а растение, которое обрывает и засушивает уши, следует так уж сразу объявлять чем-то противоестественным? Если звукоед-матюгалец (echolalium impudicum Schwamps) размножился на Эдоноксии сверх всякой меры, то и за это вину несут люди. Ведь звукоед черпает жизненную энергию из звуков. Раньше для этой цели он использовал гром, да и теперь не прочь послушать раскаты грозы; но вообще-то он переключился на туристов, каждый из которых считает долгом попотчевать его набором самых гнусных ругательств. Дескать, их забавляет вид этого созданья природы, которое у них на глазах разрастается под потоком матерщины. Разрастается, верно, но причиной тому энергия звуковых колебаний, а не омерзительное содержание слов, которые выкрикивают вошедшие в раж туристы.

К чему же все это ведет? Уже исчезли с лица планет такие виды, как голубой взбесец и сверлизад упырчатый. Гибнут тысячи других. От туч мусора распухают пятна на солнцах. Я помню еще времена, когда лучшей наградой ребенку было обещание воскресной прогулки на Марс, а теперь раскапризничавшийся карапуз не сядет завтракать, пока отец не устроит специально для него взрыва Сверхновой! Транжиря ради подобных прихотей космическую энергию, загрязняя метеориты и планеты, опустошая сокровищницу Заповедника, на каждом шагу оставляя после себя в просторах галактик скорлупу, огрызки, бумажки, мы губим Вселенную, превращая ее в огромную свалку. Давно уж пора опомниться и потребовать строгого соблюдения природоохранного законодательства. В убеждении, что каждая минута промедления опасна, я бью тревогу и призываю к спасению Космоса.

Профессор А. Донда[60]

Эти строки я выдавливаю на глиняных табличках» сидя перед своей пещеркой. Раньше я часто задумывался» как же это делалось в Вавилоне» но никак не мог предположить» что мне придется этим заниматься самому. Тогда» наверное» глина была лучше» а может быть, клинопись больше подходит для такого способа письма.

У меня глина все время распадается или крошится, но все же это лучше, чем царапать известняком по сланцу — я с детства не переношу скрежета. Теперь уже никогда не стану называть первобытную технику примитивной. Прежде чем уйти, профессор долго наблюдал, как я мучаюсь, высекая огонь, а после того, как я один за другим сломал консервный ключ, наш последний напильник, перочинный нож и ножницы, он заметил, что доктор Томпкинс из Британского музея сорок лет назад попробовал скалыванием изготовить из кремня обыкновенный скребок, какие делали в каменном веке, но только вывихнул себе запястье и разбил очки, а скребка так и не сделал. Профессор добавил еще что-то о презрительном высокомерии, с которым мы привыкли смотреть на своих пещерных предков. Он прав. Мое новое жилище убого, матрас совсем сгнил, а из артиллерийского бункера, в котором мы было так хорошо устроились, нас выгнала старая больная горилла, которую черт принес из джунглей. Профессор утверждает, что горилла нас вовсе не выселяла. И это тоже правда— она не проявляла агрессивности, но я предпочел не оставаться с ней в таком тесном помещении, а больше всего меня нервировали ее игры с гранатами. Может быть, я и попытался бы ее прогнать— я заметил, что она боялась красных банок с консервированным раковым супом, которых там еще много осталось, но боялась она их не слишком сильно, а кроме того, Мара-моту, который теперь открыто признается в шаманстве, заявил, что узнал в обезьяне душу своего дяди, и потребовал, чтобы мы ее не раздражали. Я обещал не делать этого, а профессор, ехидный, как всегда, буркнул, что я проявляю сдержанность не из-за дяди Марамоту, а потому, что даже больная горилла остается гориллой. Мне очень жаль бункера; когда-то он служил одним из пограничных укреплений между Гурундувайю и Лямблией, но — теперь уже ничего не поделаешь — солдаты разбежались, а нас выкинула вон обезьяна. Я все время невольно прислушиваюсь, потому что забавы с гранатами не должны кончиться добром, но пока слышны только стоны объевшихся урувоту и ворчание того павиана с подбитым глазом, про которого Марамоту говорит, что это не простой павиан, но если я не буду делать глупостей, то и он, наверное, тоже не перейдет к действиям.

Солидная хроника должна иметь датировку. Я знаю, что конец света наступил сразу после периода дождей и с тех пор прошло несколько недель, но я не могу сказать, сколько, потому что горилла отняла у меня календарь, в котором я записывал важнейшие события раковым супом с тех пор, как кончились чернила в авторучках.

Профессор убежден, что это вовсе не конец света, а только конец нашей цивилизации. И в этом я вынужден с ним согласиться, ибо нельзя события таких размеров мерить своими личными неудобствами. Ничего страшного* не произошло, говорил поначалу профессор и предлагал Марамоту и мне что-нибудь спеть, однако, когда у него кончился трубочный табак, он потерял душевное спокойствие и после попытки курить кокосовые волокна отправился в город за новым табаком, хотя вполне представлял себе, чем грозит в теперешних условиях такое путешествие. Не знаю, увижу ли я его еще когда-нибудь. Но тем более я чувствую себя обязанным описать жизнь столь великого человека для потомков, которым предстоит возродить цивилизацию. Моя судьба сложилась так, что я вблизи мог наблюдать наиболее выдающихся личностей эпохи, и кто знает, не будет ли Донда признан первым среди них. Но сначала надо объяснить, как я оказался в африканском буше, который сейчас стал ничьей землей.

Мои достижения на ниве космонавтики принесли мне некоторую известность, и разного рода организации, учреждения и частные лица обращались ко мне с приглашениями и просьбами о сотрудничестве, титулуя меня профессором, членом Академии или, по крайней мере, доктором наук. Все это было неприятно, поскольку мне не присуждены никакие звания, и я вовсе не хотел выглядеть вороной в павлиньих перьях. Профессор Тарантога убедил меня, что общественное мнение не может смириться с пустотой, зияющей перед моей фамилией, и, договорившись за моей спиной со своими влиятельными знакомыми, сделал меня Генеральным Представителем Всемирной Продовольственной Организации (РАО) в Африке.

Я принял этот пост вместе с титулом Советника и Эксперта, потому что считал его чистой синекурой, но оказалось, что в Лямблии, республике, которая мгновенно от палеолита перешла к монолиту современного общественного устройства, FAO построила фабрику кокосовых консервов, а я, как полномочный представитель этой организации, должен был ее торжественно открыть. И надо же было случиться, что магистр-инженер Арман де Бэр, который сопровождал меня по поручению ЮНЕСКО, на приеме во французском посольстве потерял очки и, приняв сослепу шакала, подвернувшегося ему под руку, за легавую, решил его погладить. Известно, что укусы шакалов чрезвычайно опасны, потому что у них на зубах может оказаться трупный од. Увы, этот достопочтенный француз пренебрег опасностью и через три дня умер.

В кулуарах лямблийского парламента прошел слух, что шакал был одержим злым духом, которого вселил в него некий колдун. Говорили, что кандидатура этого колдуна на пост министра религиозных культов и народного просвещения была снята якобы в результате демарша французского посольства. Посольство не выступило с официальным опровержением, создалась деликатная ситуация, а неопытные в дипломатическом протоколе государственные деятели Лямблии вместо того, чтобы без лишнего шума организовать отправку останков на родину, сочли это событие поводом для того, чтобы блеснуть на международной арене. Генерал Махабуту, военный министр, дал траурный коктейль, на котором, как и принято в таких случаях, все со стаканами в руках беседовали обо всем и ни о чем, и я, сам не помню когда, на вопрос директора Департамента по Европейским делам, полковника Баматагу, ответил, что, действительно, высокопоставленных покойников у нас иногда хоронят в запаянном гробу. Мне и в голову не пришло, что этот вопрос имеет что-то общее с умершим французом, а лямблийцам, в свою очередь, не показалось противоестественным применение фабричных приспособлений для организации похорон в современной манере. Поскольку комбинат производил только литровые банки, умершего выслали самолетом «Эр Франс» в ящике с надписями, рекламирующими кокосы, но самым оскорбительным было не это, а то, что в ящике находилось 96 банок консервов.

Потом из меня сделали козла отпущения— мол, я не предотвратил скандала, но как я мог такое предвидеть, если ящик был заколочен и покрыт трехцветным флагом! Однако все были возмущены тем, что я не послал лямб-лийским должностным лицам меморандум, в котором объяснялось бы, насколько неуместным мы считаем развеску покойников на порции и консервирование их в банках. Но мне было не до того. Генерал Махабуту прислал мне в номер лиану, и я не знал, что с ней делать; только потом, от профессора Донды, узнал, что это был намек на виселицу, на которой меня хотят видеть. Эта информация была, впрочем, как горчичная приправа после обеда, потому что тем временем привели в готовность карательный отряд, который я, не зная языка, принял за почетный караул. Если бы не Донда, то я наверняка не описывал бы этой истории, как, впрочем, и никакой другой. В Европе мне советовали остерегаться его как беспринципного мошенника, который использовал легковерие и наивность молодого государства для того, чтобы свить себе в нем теплое гнездышко. Бессовестные шаманские штучки он поднял до уровня теоретической дисциплины, которую и преподавал в местном университете. Поверив своим информаторам, я считал профессора шарлатаном и прохвостом и держался на официальных приемах подальше от него, хотя уже тогда он производил на меня впечатление вполне симпатичного человека.

Генеральный консул Франции, резиденция которого находилась ближе всего (от английского посольства меня отделяла река, кишащая крокодилами), отказал мне в убежище, несмотря на то что я прибежал к нему из «Хилтона» в одной пижаме. Консул сослался на государственные соображения, а именно на ущерб интересам Франции, якобы нанесенный мною. Наш разговор через дверной глазок происходил на фоне ружейных залпов — отряд уже тренировался на задворках отеля,— и я стал раздумывать, идти ли мне прямо на расстрел или поплыть среди крокодилов, как вдруг из камышей выплыла нагруженная багажом пирога профессора. Когда я уже сидел на чемоданах, профессор сунул мне в руки весло й объяснил, что у него как раз кончился контракт в Кулахарском университете и он плывет в соседнее государство Гурундувайю, куда его пригласили в качестве профессора свар-нетики. Такая неожиданная смена университетов могла бы показаться странной, но в моей ситуации мне было некогда заниматься выяснением подобных вопросов.

Даже если я был нужен Донде только как гребец, то все равно он спас мне жизнь. Мы проплыли вместе четыре дня, и не удивительно, что наше знакомство стало более близким. Я, правда, опух от москитов, которых Донда отгонял от себя репеллентом, а мне говорил, что его в банке осталось слишком мало. И на это я не обижался, принимая во внимание специфику положения. Донда прочел мои книги, и я не мог рассказать ему о себе ничего нового, но зато сам многое узнал о его жизненном пути.

Вопреки, звучанию фамилии, Донда не славянин, да и фамилия его не Довда. Имя Аффидавид он носил уже шесть лет, с тех пор как, покидая Турцию, написал требуемый властями affidavit[61] и вписал это слово не в ту рубрику анкеты, так что получил паспорт, аккредитивы, справку о прививках, кредитную карточку и страховой полис на имя Аффидавида Донды; решив, что претензии не стоят труда, он смирился, потому что, в сущности, не все ли равно, как тебя зовут.

Профессор Донда появился на свет благодаря серии ошибок. Его отцом была метиска из индейского племени Навахо, матерей же у него было две с дробью, а именно: белая русская, красная негритянка и, наконец, мисс Эйлин Сибэри, квакерша, которая и родила его после семи дней беременности в драматических обстоятельствах, то есть в тонущей подводной лодке.

Женщина, которая была отцом Донды, была осуждена на пожизненное тюремное заключение за взрыв штаб-квартиры похитителей и одновременно за действия, вызвавшие катастрофу самолета линии «Panamerican Airlines». Ей было, поручено бросить в штаб экстремистов-похитителей петарду с веселящим газом, что должно было послужить для них предупреждением. С этой целью она вылетела из Штатов в Боливию. Во время таможенного досмотра она перепутала свой несессер с сумкой стоявшего рядом японца, и похитители взлетели в воздух, потому что у японца в сумке была настоящая бомба, предназначенная для кого-то другого. Самолет, с которым из-за ошибки, вызванной забастовкой обслуживающего персонала, вылетел ее несессер, разбился сразу после старта. Очевидно, пилот от смеха потерял контроль над рулевым управлением, а реактивные лайнеры во время взлета, как известно, не проветриваются. За все это бедняжку осудили на пожизненное заключение, и уж кто-кто, а эта девица, казалось, была лишена всяких шансов иметь потомство, однако не следует забывать, что мы живем в век науки.

Как раз тогда профессор Хралей Помбернак исследовал наследственность у заключенных в боливийских тюрьмах. Он брал живые клетки у узников следующим образом: каждый из них должен был лизнуть предметное стеклышко микроскопа— этого достаточно, чтобы отслоилось несколько клеток слизистой оболочки. В той же самой лаборатории другой американец, доктор Джаггернаут, искусственно оплодотворял человеческие яйцеклетки. Стеклышки Помбернака каким-то образом перемешались со стеклышками Джаггернаута и попали в холодильник как мужские половые клетки.

Вследствие этой ошибки клеткой слизистой оболочки метиски была оплодотворена яйцеклетка, донором которой была русская, дочь белоэмигрантов. Теперь вам, наверное, ясно, почему я назвал метиску отцом Донды. Хотя клетка и была взята от женщины, однако вполне естественно, что лицо, от которого происходила оплодотворяющая клетка, следует считать отцом.

Ассистент Помбернака в последнюю минуту спохватился, вбежал в лабораторию и крикнул: «Don’t do itl»[62], но, как большинство англосаксов, произнес эти слова невнятно, и получилось что-то вроде «Дондо!» Позже, когда выписывали метрику, созвучие каким-то образом припомнилось, и получилась фамилия «Донда»— так, по крайней мере, рассказывали профессору двадцать лет спустя.

Яйцо Помбернак поместил в инкубатор, потому что оплодотворение уже нельзя было аннулировать. Эмбриональное развитие в реторте обычно продолжается около двух недель, затем эмбрион погибает. Но, по стечению обстоятельств, именно тогда Американская лига борьбы с эктогенезом после серии процессов добилась судебного приговора, по которому все оплодотворенные яйцеклетки были изъяты из лабораторий судебным исполнителем, и одновременно через газету стали подыскивать милосердных женщин, которые согласились бы доносить эти эмбрионы. Откликнулось довольно много желающих, а среди них и негритянка-экстремистка, которая, соглашаясь доносить плод, еще не имела понятия о том, что через четыре месяца окажется участницей нападения на склады поваренной соли фирмы «Надлбейкер Корпорейшн». Негритянка принадлежала к группировке активных защитников окружающей среды, которая протестовала против постройки атомной электростанции в Массачусетсе, и руководство этой организации не ограничилось пропагандой, а решило уничтожить склад соли, потому что из нее электролитическим путем получается чистый натрий, который служит теплоносителем, передающим энергию от реакторов к турбинам и генераторам. Правда, реактор, который собирались построить в Массачусетсе, не нуждался в металлическом натрии, потому что это был реактор на быстрых нейтронах с новым теплоносителем, а фирма, которая этот теплоноситель производила, находилась в Орегоне и носила название «Мадлбейкер Корпорейшн». Что же касается соли, которая была уничтожена, то это была вовсе не поваренная, а калийная соль, предназначенная для производства искусственных удобрений. Процесс негритянки долго тащился от инстанции к инстанции, так как версии защиты и обвинения были достаточно аргументированны. Прокуратура утверждала, что речь идет о покушении на собственность федерального правительства и во внимание следует принимать запланированный саботаж и преднамеренные действия, а не случайные ошибки в исполнении. Защита, в свою очередь, стояла на том, что имело место лишь дополнительное ухудшение качества уже испорченных, залежавшихся удобрений, находившихся в частной собственности, и поэтому дело находится в компетенции суда штата, а не в федеральной юрисдикции. Негритянка, понимая, что, так или иначе, ей придется рожать в тюрьме, отказалась от продолжения материнства в пользу новой филантропки, которой оказалась квакерша, некая Сибэри. Квакерша, чтобы немного развлечься, на шестом дне беременности отправилась в Диснейленд на подводную экскурсию по супераквариуму. Подводная лодка потерпела аварию, и, хотя все кончилось благополучно, у миссис Сибэри от нервного потрясения случился выкидыш. Недоноска, однако, удалось спасти. Но, поскольку миссис Сибэри была беременна только неделю, ее трудно счесть настоящей матерью Донды— отсюда и происходит ее дробное обозначение.

Позже потребовались объединенные следственные усилия двух больших детективных агентств, чтобы выяснить действительные факты, касавшиеся как отцовства, так и материнства. Прогресс науки аннулировал старый принцип римского права: «Mater semper serta est»[63]. Для порядка добавлю, что загадкой осталось формирование пола профессора, потому что из двух женских клеток должна была развиться женщина. Откуда появилась мужская хромосома, неизвестно. Но я слышал от вышедшего на пенсию работника пинкертоновского агентства, который приезжал в Лямблию на сафари, что пол Донды не представляет никакой загадки — в третьем отделе лаборатории Помбернака предметные стекла давали лизать лягушкам.

Профессор провел детство в Мексике, натурализовался в Турции, где перешел из епископального вероисповедания в дзен-буддизм и закончил три университетских факультета, и, наконец, выехал в Лямблию, чтобы возглавить в Кулахарском университете кафедру сварнетики.

Настоящей его профессией было проектирование фабрик бройлеров, но когда он перешел в буддизм, то не смог перенести сознания тех мук, которым подвергаются на фабриках цыплята. Двор им заменяет пластиковая сетка, солнце— кварцевая лампа, квочку — маленький равнодушный компьютер, а свободное клевание— помпа, которая под давлением заполняет им желудки смесью из планктона и рыбной муки. Им проигрывают магнитные записи музыки, обычно увертюры Вагнера, которые вызывают у них панику. Цыплята начинают трепыхать крылышками, а это ведет к развитию грудных мышц, самых ценных в кулинарном отношении. Может быть, Вагнер и был той последней каплей, которая переполнила чашу.

В этих куриных освенцимах, говорил профессор, несчастные создания по мере своего развития передвигаются вместе с лентой, к которой прикреплены клетки, вплоть до конца конвейера, и там, так и не увидев в своей жизни ни клочка голубого неба, ни щепотки песку, подвергаются обезглавливанию, отвариванию и расфасовке в банки… Интересно, что мотив консервной банки то и дело появляется в моих воспоминаниях.

И вот, когда, будучи еще в Турции, Донда получил телеграмму следующего содержания: «WILL YOU BE APPOINTED PROFESSOR OF SWARNETICS OF KULACHARlAN UNIVERSITY TEN KILODOLLARS YEARLY ANSWER IMMEDIATELY COLONEL DROUFOUTOU LAMBLIAN BAMBLIAN DRAMBLIAN SECURITY POLICE»[64], он тут же ответил согласием, исходя из соображении, что о сварнетике узнает на месте, а трех его дипломов вполне достаточно, чтобы преподавать любую из точных наук. По прибытии в Лямблию Донда обнаружил, что о полковнике Друфуту давно уже никто не помнит. В ответ на расспросы все только смущенно покашливали. Однако контракт был подписан, а разорвав договор, новое правительство должно было бы выплатить Донде неустойку за три года, и поэтому кафедра была ему предоставлена.

Никто не расспрашивал нового профессора о его предмете, студентов у него было немного, после переворота тюрьмы были переполнены, и там, наверное, находился человек, который знал, что такое сварнетика. Донда искал этот термин во всех энциклопедиях, но понапрасну. Единственным научным подспорьем, которым располагал университет в Кулахари, был новенький, с иголочки, компьютер IBM, подарок ЮНЕСКО. Идея использования столь ценной аппаратуры напрашивалась сама собой.

Правда, и это не продвинуло решения проблемы. Обычную кибернетику Донда читать не мог — это противоречило контракту. Хуже всего (он признался мне в этом, когда мы продолжали ipeera в полутьме, едва отличая корягу от крокодила) были одинокие вечера в отеле, которые он коротал, ломая голову над тайной сварнетики.

Обычно сначала возникает новая область исследований, а потом для нее придумывается название— у него же было название без предмета. Профессор долго колебался между различными возможностями толкования и наконец решил остановиться именно на самой неопределенности, полагая, что новую отрасль лучше всего характеризует слово «между» (inter). С той поры в сообщениях, предназначавшихся для европейских журналов, он стал употреблять термин «интеристика», и последователей этой школы в просторечии стали звать «промежниками». Но только в качестве творца сварнетики Донда приобрел значительную и, увы, печальную известность.

Конечно же, он был не в состоянии заниматься стыками всех дисциплин, но тут ему снова помог случай. Министерство культуры выделило дотации для кафедр, которые свои исследования связывали с национальными традициями страны. Донде это условие пришлось как нельзя кстати. Он решил исследовать пограничье рационализма и иррационализма. Начал он скромно, с математизации заклятий. В лямблийском племени Хоту Ваботу уже много веков практиковалось преследование врагов in effigio[65]. Фигурку недруга, проколотую колючками, скармливали ослу. Если осел после такого угощения издыхал, это считалось добрым знаком и предвещало скорую смерть врагу. Донда принялся за цифровое моделирование врагов, колючек, ослов и т.п. Таким образом он постепенно дошел и до смысла названия сварнетики. Оказалось, что это слово— сокращение английского выражения: «Stochastic Verification of Automatized Rules of Negative Enchantment», то есть «стохастическая проверка автоматизированных правил наведения злых чар». Английский журнал «Природа» («Nature»), в который Донда послал статью о сварнетике, поместил выдержки из нее в рубрике «Курьезы» с оскорбительным комментарием. Комментатор журнала назвал Донду кибершаманом, который сам не верит в то, что делает, и поэтому— таков был глубокомысленный вывод — является обыкновенным мошенником. Донда оказался в чрезвычайно невыгодном положении. В чары он действительно не верил и в своем сообщении не утверждал, что верит, но и не мог публично заявить о своем неверии, потому что уже принял предложенный министерством сельского хозяйства проект оптимизации заклятий против засухи и вредителей зерновых культур.

Не имея возможности ни отмежеваться от магии, ни принять ее, профессор нашел выход в самом характере сварнетики как межотраслевой науки. Он решил держаться между магией и наукой. И хотя к этому шагу профессора принудили обстоятельства, именно тогда он вступил на путь, который привел его к величайшему из всех открытий, сделанных за историю человечества.

[60] Profesor A. Donda, 1976

[61] Письменное показание под присягой (англ.).

[62] Не делайте этого! (англ.)

[63] Мать всегда известна точно (лат.).

[64] Согласны ли Вы занять должность профессора сварнетики в Кулахарском университете десять килодолларов в год ответить просим незамедлительно полковник Друфуту полиция безопасности Лямблии Бамблии Драмблии (англ.).

[65] В изображении (лат.).