— Милый мой Том… — прижалась щекой к его виску Нина, и Том почувствовал, что та плачет.
— Так что маска, это никакой, сука-бля, не имидж. Это моя зависимость, от которой я не могу избавиться по сей день. Нет, сейчас конечно, я почти всегда без нее. Но в определенные моменты не могу без нее обходиться. Так я чувствую себя защищеннее.
— До скольких ты прожил с матерью?
— Мой отец забрал меня от нее прямо из той клетки, где я подыхал с рассеченной бровью, — пояснил за побег Том.
— А в пятнадцать ты хотел покончить с собой? Но я думала, твой отец хорошо к тебе относился, — встревожено посмотрела ему в глаза Нина, взяв за щеки.
— Конечно, хорошо. По сравнению с Мэрил что угодно казалось бы хорошим, — усмехнулся сержант. — Но нет, он и впрямь был хорошим отцом. Да, где-то слишком мягким, где-то слишком податливым, где-то даже малодушным. Он же оставил Джейки там, в шаре, с Мэрил, и скрывал от меня до конца своих дней, что у меня есть брат. Да, я его понимаю, с одной стороны. Он боялся за своего сына. Но храбрости и мужества ему это не добавляет. Но все равно я его любил, сука-бля. Каким бы он ни был, он был моим отцом. И все хорошее, что во мне есть, это от него.
— Почему же ты хотел покончить с собой?
— Думаешь, даже живя с отцом, окруженный, сука-бля, любовью и заботой, призраки прошлого не преследовали меня? — взглянул он на Нину исподлобья, ухмыльнувшись. — Я мучился от воспоминаний, мучился от непонимания окружающих. Я чувствовал себя жалким и никчемным. Таким, каким видела меня всегда мать.
— Ты не такой! — повернула его к себе Нина и поцеловала в губы.
— Хуй знает, сука-бля, хуй знает, — состроил фирменный еблет сержант. — Но знаешь, я хуй буду, сука-бля, строить из себя такого бедного и несчастного. Да, все что происходило со мной до восьми лет — хуйня ебаная, и я никому такого не пожелаю. Но дальше… Я и сам был тем еще говнюком. Подростки, в принципе, почти поголовно — конченые ебланы, которые изводят своих предков. Я же был хуже всех подростков вместе взятых. Я творил такую ебалу, что только такой терпеливый человек, как мой отец мог это выдержать. Другой нахуй открестился бы от такого пидораса, да отвез бы обратно на воспитание мамаше. Но не отец. Отец терпел все дерьмо. Хотя, думаю, не стоило. Стоило хоть раз дать мне пизды за все это.
— И что же такого ужасного ты делал? Неужто тоже порезал отцовский диван? — засмеялась Нина, потрепав Тома по щеке.
— Да, сука-бля, диван… — с усмешкой протянул сержант. — Ну, например, я воровал его оксикодон, который он принимал для облегчения болей в коленях, объебашивался им, потом торговал в школе. Один школьник погиб из-за этого, когда мне было… Ээээм… Что-то около шестнадцати, наверно.
— Я думаю, ты во всем этом не виноват, — спрыгнула Нина на пол, подошла к телеге Пинкмана и достала оттуда еще бутылку рома.
— А кто же, если, сука-бля, не я? — взял протянутую ему бутылку Харди, откупорил, сделал глоток, а потом помог Нине вновь взобраться к нему на колени.
— Твоя мать, — с некой злостью сказала она и отпила рома.
— Ну, сука-бля, хуй знает. Я так и думал всегда. А теперь не знаю, — задумчиво ответил Том, водя пальцами по коленной чашечке Нины. — Да, определенно она внесла нехуйственный вклад. Но дальше… Знаешь, я всегда думал, что же скажет мать, увидев, кем я стал. И однажды я это у нее спросил. Спустя много лет…
— Ты видел ее вновь? — затаив дыхание, спросила Нина.
— Видел. Даже два раза. Но ничего не смог доказать ей. Что я не тот британский никчемный ублюдок, никому не нужный, ничего из себя не представляющий. Почему, сука-бля, я не смог? Наверно, потому что она была права насчет меня. Что я сделал, чтобы стать другим? Я сижу на наркотиках с пятнадцати, я уехал от отца в семнадцать, чтобы доказать ему, что самостоятельный, что без него справлюсь, что мне не нужны, сука-бля, его советы, и что я не собираюсь жить по его правилам. А на деле что? Я приехал в Штаты и продолжил банчить наркотиками, потом и вовсе впутался в мафиозную группировку. Ну такое, короче… Сомнительные достижения. А теперь его нет, и я думаю, что не такие уж хуевые советы он давал. Я думал, сука-бля, что он меня не понимает. А на деле он понимал меня, как никто другой. И я сожалею, что хотя бы для его спокойствия, не сказал ему то, чего он хотел всегда от меня услышать. Чтобы он умирал спокойно, думая, что сын его не подведет.
— А что он хотел от тебя услышать? — поводила Нина носом по шее Тома.
— Ну, сука-бля, он мне с самого детства твердил, что семья Харди чтит традиции и бла-бла-бла… Что я должен, как и все, найти любимую женщину, жениться и продолжать род, — покривил он ебалом, парадируя усталость отца, лицо которого, как никогда за последние годы, четко и ясно всплывало в памяти.
— А ты что? — настороженно спросила Нина.
— А я говорил, что все это хуйня собачья, нахуй мне не нужная. Что все это мне неинтересно, и что я не хочу вляпываться в это дерьмо. Как он в свое время вляпался в него с Мэрил, — ответил Том и сделал большой глоток рома.
— Ты так и впрямь считал, или говорил лишь бы пойти наперекор отцу? — нахмурилась она, а в голосе послышались нотки взволнованности, но никто их не заметил.
— Так и считал, сука-бля, — кивнул Харди. — А еще считал, что, даже если бы я этого всего и хотел, то этому не суждено было сбыться.
— Почему?
— Все потому же, — пожал он плечами.
— Из-за матери? — погладила его по щеке Нина. — Из-за того, что она говорила, что ты никчемный и всякое такое?
— Да, она много чего говорила, сука-бля. Всего и не припомнишь, — ухмыльнулся сержант.
— Все это неправда! Ты же знаешь? — взяла его за щеки Нина и посмотрела в глаза.
Том неоднозначно хмыкнул и отвел взгляд. Повисла неловкая откровенная пауза.