— Но если он летом приедет в Норвегию или Швецию, то я схожу. Концерты у него невероятные. Я разговаривал с теми, кто был на его концертах во время турне Sign o’ the Times — они говорят, ничего прекраснее в жизни не видели.
— Я бы тоже сходил, — сказал я. — Вот этот последний тоже хороший. Может, хуже, чем Sign o’ the Times, но… Кстати, когда он только вышел, я о нем рецензию писал в «Фэдреланнсвеннен» и чуть не облажался. — Я посмотрел на Нильса Эрика: — В какой-то английской газете я читал, что Принс неграмотный, и сам едва об этом не написал, еще немного — и всю статью на этом построил бы. Вроде как Принс не умеет читать… Но, к счастью, мне это все показалось странным и я об этом умолчал. Позже я сообразил, что, видимо, это у него с нотной грамотностью проблемы. Точно не знаю. И что мерзко — мы столько запоминаем неверной информации, чего-то такого, что вообще от действительности далеко. Неприятно, когда подобное говорят, а тем более когда пишут и печатают в газете.
— Я думал, в этом и смысл газет, — Нильс Эрик улыбнулся, не сводя глаз с дороги.
— Да уж, — согласился я.
Далеко впереди показалась дорога на Хофьорд — узенькая серая линия, ведущая в черную дыру в горе.
— Я во вторник, кстати, письмо от своей девушки получил, — снова заговорил я.
— Вон оно что, — откликнулся он.
— Ага. Хотя девушка — это как посмотреть. Мы летом встречались. Ее Лине звали…
— Звали? Она что, умерла на этой неделе?
— Для меня да. В том-то и суть. Она меня бросила. Написала, что я такой чудесный и прочее и прочее, но что она никогда меня не любила, а так как я переехал сюда, лучше будет со всем покончить.
— Значит, ты свободен, — сказал Нильс Эрик.
— Именно, — я кивнул. — Именно это я и собирался сказать.
Из туннеля выехала машина — черная и маленькая, как жук-навозник, но ехала быстро и стремительно увеличивалась в размерах.
Когда мы поравнялись, водитель помахал нам рукой, Нильс Эрик поприветствовал его в ответ, сбавил скорость и свернул на последний отрезок дороги, ведущей к деревне.
— Странно, да? — спросил я. — Все знают, кто мы такие, а мы никого не знаем.
— Ага, — сказал он, — в жутковатое местечко мы с тобой попали.
Он повернул рычажок и включил дальний свет, а потом поднял вверх еще один и запустил «дворники». По капоту, лобовому стеклу и крыше застучали капли. Гул мотора рикошетил от горных склонов, обволакивая нас, подобно панцирю, который тотчас же отвалился, стоило нам вынырнуть из туннеля к раскинувшемуся перед нами фьорду.
— А у тебя есть девушка? — спросил я.
— Нет, — сказал он, — я свободен — свободнее некуда. Я уже много лет ни с кем не встречаюсь.
Он что, гей?
О нет, только бы не гей!
Вообще-то он странноватый. И эти румяные щеки…
— Тут особого выбора нет, — сказал он, — но зато и конкуренция невысокая. Так что выходит то на то. — И он рассмеялся.
«Конкуренция невысокая». Что бы это значило? Что других геев здесь не особо много?
Внутри у меня все похолодело, и я уставился на синюю гладь моря.
— Туриль ничего так, — добавил он.
Туриль!
Ложная тревога!
Я снова посмотрел на него. Он, не сводя глаз с дороги, боковым зрением наблюдал за мной.
— Но она же старая! — возразил я.