— Даарук ухитрился отобрать коня у твоей дочери и сбежал из Совета. С тех пор его никто не видел. Ищут, чтобы задержать, но общее мнение сводится к тому, что гласные не очень-то заинтересованы в его поимке. Они довольны тем, что отыскали убежище Даарука, про которое им рассказала твоя дочь, просидевшая там несколько дней. В тайнике обнаружили труп великана по имени Борей — по-видимому, его так боялись, что многие не осмелились приблизиться, хотя он был уже мертв. А еще там обнаружилось столько золота, что каждый гласный присвоил себе по нескольку тысяч драхм.
Пифагор на мгновение закрыл глаза. Он пытался успокоиться, чтобы Тирсен продолжил рассказ, но сердце билось тяжело, а грудь ныла. «Моя девочка была заперта вместе с Бореем, этим жестоким чудовищем». Он изо всех сил старался проглотить комок в горле и наполнить легкие воздухом. По крайней мере, он знал, что великан мертв, а Ариадна бежала.
— Где она сейчас? — спросил он хриплым голосом.
Тирсен смутился. Было очевидно, что Пифагор устал, но он не мог покинуть его, не ответив на этот вопрос. Лекарь с беспокойством посмотрел на учителя. Дышал Пифагор с трудом, а длинная белая борода прилипала к шее.
— Последнее, что я о ней знаю, — мягко ответил он, — это то, что она исчезла, разоблачив Даарука.
По голосу Пифагор угадывал, что Тирсен от него что-то скрывает.
— Расскажи все, — твердо прошептал он.
Учитель бросил на лекаря властный взгляд, и тот опустил глаза. Ответил он не сразу.
— Мы слышали, что она забрала коня и меч у военного-пифагорейца. Вскочила верхом и ускакала из Кротона, и никто ее больше не видел.
Пифагор закрыл глаза, не меняя выражения лица. Он чуть заметно махнул рукой, и Тирсен удалился. Услышав, как хлопнула дверь, Пифагор вздрогнул.
«Ариадна отправилась в погоню за Дааруком, — подумал он. — Если она напала на его след и встретилась с ним лицом к лицу…»
Вечером лекарь снова навестил Пифагора. Учитель спросил об Ариадне, и Тирсен ответил, что новостей нет.
— Хорошо, — смирился Пифагор. — Расскажи мне, что еще произошло в Кротоне.
Тирсен смотрел на учителя спокойнее, чем утром. Он уселся рядом и явно был расположен поболтать.
— После того как Даарук бежал, Полидамант ворвался в Совет с половиной армии, чтобы отомстить за смерть Милона.
Пифагор нахмурился, опасаясь, что произошла новая бойня.
— Полидамант действовал разумно и арестовал только Килона, — продолжал врач. — А еще приказал освободить Трехсот. Тем не менее Совет Трехсот не восстановил свои полномочия. Когда Полидамант ушел, гласные посовещались и решили, что не желают, чтобы над ними кто-то стоял.
— А как отреагировали Триста?
— Они обратились к Полидаманту. Но поскольку Полидамант не принадлежит к нашему братству, он обещал им физическую безопасность, но добавил, что не намерен вмешиваться в политические вопросы. Теперь Кротоном правит Совет Семисот.
Пифагор задумался.
— Мудрое решение, — к удивлению Тирсена, сказал он. — Иначе в ближайшее время дело закончилось бы очередной трагедией. — Он помолчал. — Килон всегда мечтал уничтожить Совет Трехсот. Кто бы мог подумать, что день его самого большого триумфа станет также и днем его самого большого поражения. Что с ним случилось?
— На другой день после ареста его судили и повесили. Затем прибили тело к деревянному столбу и поставили рядом с северными воротами, у всех на виду. К исходу второго дня животные и насекомые оставили от него одни кости.
Мысленно Пифагор созерцал образ своего политического врага, прибитого у ворот Кротона.
«Этой казнью Кротон искупил грехи», — с горечью подумал он. Более половины Семисот были сторонниками Килона и разделяли ответственность за большинство преступлений; однако, вместо того чтобы платить по счетам, они очистили свои имена и совесть смертью Главаря.
Тирсен посмотрел на изможденное лицо учителя.
— Достаточно на сегодня, Пифагор. — Лекарь приложил руку ко лбу учителя. Кожа была потной, но лихорадка спала. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра продолжим разговор.
Философ кивнул, не в силах ответить.
Когда Тирсен вышел, Пифагор задумался о политическом будущем братства. Разгром, который они пережили в Кротоне, политическом сердце пифагорейства, наверняка воодушевил политических конкурентов в других городах. Его братство по-прежнему контролировало десяток правительств, но в отдельных местах равновесие было шатким.
«А в городах, где ситуация стабильна, все может быстро измениться», — сказал он себе, вспоминая горький урок, полученный в Кротоне.
Он наполнил легкие горячим воздухом каморки и медленно выдохнул. Он не сомневался, что в ближайшие месяцы пройдет волна недовольства правительством по всей Великой Греции. Оппозиционные группы, а заодно и простые люди сделают попытку повторить события, потрясшие Кротон. Они с надеждой взирают на народное восстание в Сибарисе, на свержение царя Тарквиния в Риме, на падение тирана Гиппия в Афинах.