«Я был слишком рассеян в последние дни, — упрекнул он себя. — Надеюсь, это не повлияет на голосование».
Открытие иррациональных чисел все десять дней держало его в состоянии глубокого стресса. Существование в природе явлений, которые не могли быть выражены отношениями между целыми числами, стало слишком сильным ударом по его учению. Уверенность в своих знаниях, в своем методе поиска, а следовательно, и в себе самом безнадежно пошатнулась. Он осознавал свою огромную ответственность. Основы его математики были подорваны; возможно, пришла пора снести старое здание и попытаться построить из обломков новое, более прочное.
«Я уже не смогу этого делать, — понимал Пифагор, — но я должен вдохновить других».
Подготовить пифагорейцев к грядущим переменам. Попытаться пересмотреть математику, переосмыслить старые представления об астрономии и музыке, научиться видеть иначе и, главное, смириться с несостоятельностью устоявшейся системы. Но ведь его учение гораздо шире. У них имеются собственные знания о человеческом теле и духе, свои правила внутренней дисциплины и поведения в общине, возвышавшие земную жизнь и приводившие человека к успешному перерождению в цикле реинкарнации. Через шесть дней он встретится у Милона с наиболее значимыми членами братства. Он создаст синклит преемников, который будет отвечать за переосмысление и реорганизацию всей общинной жизни, постарается передать этим людям энергию, которой ему самому с некоторых пор отчаянно недоставало, и тогда…
— Не выдать сибаритам их аристократов означает самоубийство! — крикнул кто-то.
Пифагор очнулся от размышлений и увидел две небольшие яростно спорящие группы.
— Наоборот, самоубийством будет их выдать! — ответил другой голос.
Пифагор не вмешивался. Такие дискуссии были обычным явлением во время дебатов. К тому же время вышло: пора было голосовать.
Старец Гиперион, отец Клеоменида, вышел вперед как представитель Совета Трехсот. Учитывая иерархическое превосходство, Триста голосовали в первую очередь. Он сделал пару шагов, остановился возле мозаики с изображением Геракла и заявил усталым, но решительным голосом:
— Все Триста проголосовали за предоставление убежища.
Больше ничего не добавив, он вернулся на свою скамью. Реакции на его слова не последовало.
Теперь настала очередь остальных. Одна из причин того, что Триста голосовали первыми, заключалась в том, чтобы повлиять на остальных семьсот; однако Пифагор знал, что в столь важном деле, когда на карту поставлена жизнь самих гласных, на подобное влияние рассчитывать не стоило.
Он откашлялся, чтобы слова его звучали более четко.
— Давайте продолжим голосование. Итак, пусть поднимут руку сторонники выдачи аристократов мятежникам-сибаритам.
Рук поднялось гораздо меньше, чем он предполагал, и это заставило его испытать горько-сладкое облегчение. Выдать сибаритов было бы зверством, но защищать их подразумевало борьбу с гораздо более многочисленной армией, что в конечном итоге могло означать уничтожение Кротона. Секунду спустя он понял, что между поднятыми руками зияла обширная брешь.
Килон и четыреста его сторонников не проголосовали.
«Интересно, что это значит?» — обеспокоенно спросил себя Пифагор. В зале послышались гневные восклицания. В конце концов, большинство аристократов-сибаритов были членами братства и правили в соответствии с его учением. Какой интерес преследовал Килон, защищая пифагорейцев?
Двое секретарей занялись подсчетом рук. Пифагор уже пересчитал, их было сто сорок восемь, но дождался, когда секретари завершат свой подсчет.
Первый подошел к нему справа.
— Сто сорок восемь, — прошептал он.
Через несколько секунд второй подошел слева и объявил ту же цифру.
— Хорошо, — продолжал Пифагор. — Теперь поднимите руки те, кто считает правильным оставить в Кротоне аристократов из Сибариса.
Раздались восклицания негодования и протеста. После подсчета подошли секретари и снова по очереди объявили результат.
— Сто пятьдесят шесть.
Килон и его четыре сотни не шелохнулись, и зал обрушился на них с обвинениями. Они сидели с отсутствующим видом, как будто голосование не имело к ним никакого отношения. Пифагор нахмурился. Воздержание также было проявлением волеизъявления при голосовании, но оно редко использовалось, тем более при обсуждении важных вопросов.
«К тому же, — сказал себе Пифагор, — Килон ни за что не станет поддерживать посвященных, а воздерживаться от голосования означает защищать их».
Как же объяснить молчание Килона? Возможно, он хотел воспользоваться правом, позволяющим сказать речь перед голосованием. Но ведь тогда крайне неуважительно было дожидаться, пока не проголосует большинство. Его поведение было настолько необычно, что Пифагор испытал соблазн аннулировать голоса Килона и его приспешников. Он задумчиво прикусил губу. Если он так поступит, начнется долгая утомительная дискуссия.
Но посольство Сибариса назвало жесткие сроки и не станет дожидаться, пока кротонцы разрешат внутренние противоречия.
Килон наслаждался выражением недоумения на лице Пифагора. Однако его ум был занят другими вопросами.
«Не понимаю, — размышлял Килон, — что задумал человек в маске, и мне это не нравится».