— Талк — местный деревенский дурачок, — начал объяснять я. — Сопли у него ниже подбородка, плешивый и сам весь какой-то урод уродом. А механический человечек совсем здесь ни при чем, — повернулся я уже к Клер, явно намеренной защищать Талка, который если и не был красавцем, то уж не урод точно.
И на дурачка он нисколько не похож. Но, очень надеюсь, после такого описания Клер близко к нему не подойдет, иначе что о ней Головешка с Блезом подумают?
— А что тогда «при чем»?
— При чем — вот эта штука. — С этими словами я вынул из кармана и положил на стол небольшой круглый предмет, который тут же пошел по рукам.
— Самая настоящая, не подделка, — изучив его, уверенно кивнул Головешка. — Кстати, выглядит как новая.
— В кузнице их около дюжины валяется, — небрежно заявил я. — Можно сказать, кузнецы спотыкаются о них.
Относительно «дюжины» приврал — только две их и видел. К тому же как можно споткнуться о такую мелкую вещь? А сказал я так, чтобы привлечь внимание Клер, которая, как мне показалось, слишком часто поглядывает в окно. Уж не Талка ли она пытается там высмотреть?
«Да и вообще, стемнеет скоро», — с этой мыслью я подошел к окну и решительно задернул на нем занавеску:
— Не люблю, когда снаружи пялятся.
Блез понятливо кивнул: вечереет, в доме пора зажигать светильник, а сидеть у окна, когда тебя будут видеть все, а ты — никого, не стоит. Пусть и нет у нас здесь врагов, но береженого боги берегут. Головешка протянул руку, поправил занавеску, чтобы даже щелочки не осталось. И лишь Клер, посмотрев на меня так, будто прочла мои мысли, скорчила гримаску. Но промолчала. Вернее, сказала, но совсем другое:
— И чего в ней такого особенного? Пуговица да пуговица.
Ну вот, зря старался. Хотя чего тут не ясного? Клер с нами недолго и потому многого еще не знает.
— Что на ней изображено? — спросил у девушки Блез.
— Клевер с четырьмя листиками, — ответила она. — И еще какие-то буковки. Мелкие, пусть их лучше Лео прочтет. У него глаз острый — все перья на орлиной попе даже высоко в небе может пересчитать.
Я поморщился: не на попе, а на крыле. И читать мне нужды нет, ибо и без того точно знаю, что на ней написано: «Террис террас». По поводу того, что это значит, существует множество разногласий, но самое распространенное мнение: «Возвышай возвышенное».
— И еще она какая-то тяжеленькая. Как будто не одну держу, а целую пригоршню.
— Вот! — со значением поднял я палец. — Тед, и все же проверь ее на всякий случай.
Головешка взял пуговицу из рук Клер, подбросил ее на ладони и хотел уж было закинуть в жбан с пивом, когда передумал. И правильно сделал: пуговица в стольких руках успела побывать… Да и подобрал я ее на полу. Меж тем Головешка допил свое пиво, освобождая глиняную кружку, наполнил ее водой, поставив на стол перед Клер. После чего вложил пуговицу девушке в ладонь и сказал:
— Бросай ее туда.
Клер кинула пуговицу в кружку и озадаченно обвела взглядом всех находящихся за столом: пуговица, которая должна была утонуть, спокойненько себе плавала на поверхности.
— Попробуй ее утопи, — посоветовал Блез.
Деталь одежды, несмотря на свой вес, тонуть упрямо не хотела.
— А почему она не тонет?
— Потому что тонко чувствует натуру человека, — с самым серьезным видом начал объяснять я. — Недаром же она осталась от Прежних. Ты вредная, и она стала такой же, потому и тонуть не желает, хотя ей положено.
— Тогда сам попробуй: ты нисколько не лучше, — заявила девушка, передавая пуговицу мне.
Я лишь пожал плечами. Булькнув, пуговица скрылась под водой. Достав ее, протянул Клер:
— Теперь снова ты.
Не надо и говорить, что пуговица опять не пожелала тонуть.
«Это тебе и за Талка, и за орлиную задницу», — подумал я, незаметно пряча в карман мокрую монету, пока Клер не заметила подвох.
Самым забавным была не растерянность Клер, а широко открытый от удивления рот Головешки. Уж он-то точно знал, что такого быть не должно. Блез, единственный, кто понял, в чем соль, глядя на него, едва сдерживал смех.