– Ты мне жизнью своей клялся, что любишь мою дочь! – взревел он. – И что для тебя нет в жизни важнее процветания корежан!
Барон небрежно отмахнулся.
– Да чего только не сделаешь ради достижения великой цели!
Корежане возмущенно завопили и двинулись к нему угрожающей толпой.
– Стойте! – уверенно приказала им Амирель. – А ты, ничтожный барон, слушай и исполняй то, что приказываю я, Амирель, носительница истинной крови древних королей! Я велю тебе жить с этим народом в мире и почитать его обычаи. И любить свою жену на самом деле, а не ради какой-то нелепой цели. Ты меня понял?
Оттавио покорно склонил голову.
– А теперь все на колени! – Амирель обвела взглядом дружно бухнувшихся перед ней на колени пораженных мужчин. – Повторяйте за мной: «Я люблю свой народ, носящий гордое имя „корежане“, и исполняю все его законы и обычаи».
Все присутствующие в комнате нестройно повторили эти слова.
После этого Амирель разрешила всем встать и вышла из комнаты. Задержавшийся Феррун с сожалением обронил, сердито глядя на все еще не понявших, что произошло, корежан:
– Опять она мне всю забаву обломала! – и вышел следом, оставив за собой ошеломленное молчание.
Догнав Амирель, Феррун показал нужную комнату. Она ждала укоров и обвинений, но он молчал, о чем-то сосредоточенно думая. Амирель робко сказала:
– Похоже, там собрались все главные заговорщики. Хорошо, что мы подоспели вовремя.
– Да, – кратко ответил он, не вступая в препирательства.
Она удивилась. Это странное поведение было так не похоже на его обычную язвительность, что она опасливо осведомилась:
– Да что это с тобой?
Ответа она не ожидала, но он все-таки нехотя сказал:
– Они мне кого-то напомнили. Но кого, я вспомнить не могу. Такое чувство, что мне уже приходилось с ними встречаться, но давно, очень давно. Но когда это было?
– Ты вспоминаешь свою прежнюю жизнь? – Амирель прикрыла глаза. – Мне иногда тоже снится что-то очень странное. Будто я в старомодном платье, таком же, как на портрете королевы Лусии, и говорю с кем-то очень мне дорогим. Но с кем и о чем, не помню.
– Вот и у меня время от времени бывает подобное. Только не во сне, а наяву, – с неожиданной откровенностью признался Феррун. – И я не понимаю, что это и к чему.
Прекращая разговор, открыл дверь в комнату, где на полу, на шкурах, вповалку лежали полуодетые мужчины.
– Бес побери! – выругался он от неожиданности. – Об этом-то я и не подумал.
– О чем не подумал? – не поняла его Амирель, неосознанно разглядывая оголенную грудь спавшего с краю Сильвера. Мускулатура выделялась так рельефно, что походила на камни. Удивительно гладкая кожа так и звала ее погладить. Амирель неосознанно протянула к нему руку и тут же стыдливо спрятала ее за спину, осознав всю постыдность своего нескромного желания.
Феррун встал перед ней так, чтоб заслонить спящих воинов.
– О голых мужиках, о чем же еще?
– Почему тебя это тревожит? – Амирель почувствовала, что сейчас упадет рядом с Сильвером и тоже заснет мертвецким сном. – Здесь же тепло и никто не замерзнет…
– Женщинам нельзя смотреть на обнаженных мужчин! – категорично заявил раздосадованный Феррун.
– У меня четверо братьев, – отмахнулась от его нелепых слов Амирель. – Неужели ты думаешь, что я еще чего-то у вас не видела?
Феррун так разозлился, что аж замахал руками.
– Одно дело – братья, – возмущенно заявил он, – и совсем другое – чужие мужики.
– А что, у чужих мужчин есть что-то такое, чего нет у родных? – Амирель и сама не понимала, для чего его дразнит. – Интересно было бы посмотреть, что это такое.