До пяти лет царевич находился на руках мамы и окружен был попечением женщин; по наступлении пятилетнего возраста с рук мамы он переходил к дядьке и вообще на руки мужчин. В дядьки, для бережения и поучения, назначали, по словам Котошихина, боярина честью великого, тихого и разумного; а к нему товарища окольничего или думного человека. Впрочем, при назначении в дядьки великая родовая честь и сан боярина не были еще первым, главнейшим условием для получения этого звания. Человек тихий и разумный, из людей близких самому государю, имел больше преимуществ в этом важном деле перед человеком чиновным и честным в родовом смысле. Дядька царевича Алексея Михайловича, Борис Иванович Морозов, был стольником, когда его избрали в дядьки царевичу, и получил сан боярина вместе с этим избранием. Помощником в воспитании царевича был пожалованный в то же время из стольников в окольничие, родственник царицы, Василий Иванович Стрешнев. Товарищ дядьки царевича Алексея Алексеевича, Федор Михайлович Ртищев, муж милостивый и просвещенный, был вовсе не родословный человек и при избрании в эту должность получил только степень окольничего. В древности дядьки назывались также кормильцами26.
В слуги, т. е. в спальники и в стольники, царевичу выбирали боярских и дворянских детей, ровесников ему по летам, однолетков, и преимущественно из родственников царицы. У царя Алексея было двадцать человек стольников, из которых Родион Стрешнев, Афанасий Матюшкин, Василий Голохвастов, Михайло и Федор Львовы-Плещеевы были ближе других и воспитывались с ним вместе. Когда эти товарищи детских игр государя достигали совершеннолетнего возраста и оставались в прежних должностях, они составляли особый служебный разряд, под именем комнатных и ближних людей., и находились почти неотлучно при особе государя. После долгой службы государь жаловал их обычно: детей больших бояр – в бояре, а иных, меньших родов,– в окольничие, которые и назывались также комнатными, или ближними, потому что пожалованы были от близости, из комнаты.
Находясь таким образом на попечении мам и дядек, царские дети с пестунами своими и с особым чином, или штатом дворовых людей, жили, по словам Котошихина, каждый в своих особых хоромах. Сначала детей помещали в особых комнатах дворца, но это было помещение временное, потому что вскоре после рождения дитяти ему строили новые отдельные покои, обычно деревянные. Вообще, как бы ни было велико царское семейство, для каждой особы строились всегда отдельные хоромы, деревянные или каменные.
Когда дети переходили в эти новые избушки, то на новоселье, по существовавшему обычаю, приносили им хлеб-соль и собольи меха27.
В этих избушках, или хоромах, дети жили весьма уединенно, совершенно скрытые от людского глаза, не видя почти никого, кроме людей, к ним приставленных. Их избушки ставились в глубине дворца, среди других внутренних отделений, даже вдали от мест, которые были открыты для служащего во дворце народа.
Вообще нужно заметить, что одна из главнейших забот в воспитании царских детей в XVII веке состояла в том, чтоб как можно тщательнее скрывать их от глаз народа. О царевнах говорить не станем: женщина высших, т. е. знатных и богатых разрядов тогдашнего общества, по понятиям наших предков, без потери доброго имени не могла являться открыто, а тем более в присутствии мужчин; она проводила жизнь более или менее уединенно, также в кругу женщин, родных или знакомых. Но в царском быту и царевичи до известного возраста жили точно так же уединенно. Котошихин говорит, что «до 15 лет и больше царевича видеть никто не может, окроме тех людей, которые к нему уставлены, и окроме бояр и ближних людей». Далее Котошихин описывает и все меры осторожности, которые наблюдались в этом случае при выездах и выходах детей на богомолье или в загородные дворцы:
«Царевичи в младых летех и царевны, большие и меньшие, всегда случится им идти к церкви, и тогда около их во все стороны несут суконные полы, что люди зрети их не могут, – так же, как и в церкви стоят, люди видети их не могут же, кроме церковников, а бывают в церкви завешаны тафтой, и в то время в церкви, кроме бояр и ближних людей, мало иные люди бывают. А как ездят молиться по монастырям, и тогда каптаны и колымаги их бывают закрыты тафтами ж». Бояре,– разумеется, исключая родственников царя и вообще ближних людей,– едва ли пользовались правом видеть царевича до его всенародного объявления. Речи, которые произносились царями при этом торжестве, вполне подтверждают, что царевич не показывался до объявления.
Обычай скрывать царевича до известных лет от глаз народа и потом торжественно пред всем народом объявлять его получил начало только в XVII ст. Смутное время, время великого шатания Русской земли, вызванное самозванством, и потом неоднократное появление самозванцев в течение XVII ст., научило правителей этой необходимой политической осторожности, главнейшая цель которой заключалась в том, чтоб уничтожить те условия, на которых самозванство непосредственно должно было утверждаться. Так, по крайней мере, толковали этот обычай и иностранцы.
Н. Ф. Некрасов. Борис Годунов рассматривает карту, по которой учится его сын
Таким образом, этот обычай и многие другие, которые замыкали тогдашний семейный быт в круг, мало кому доступный, представляют и для исследователя величайшие затруднения. Очень трудно, почти невозможно, при полном недостатке сведений, составить полную картину воспитания царских детей, проследить шаг за шагом все условия, под влиянием которых вырастал царственный ребенок. Собственные наши источники до чрезвычайности скудны, притом и сведения, почерпаемые из них, весьма отрывочны, бессвязны. Иностранцы же или вовсе не писали об этом предмете, или писали по слухам; следовательно, не всегда точно и верно. Впрочем, один из них, Рейтенфельс, говорит об этом обстоятельнее других.
Здесь замечание о сидячей жизни царских детей ни в каком случае не может быть допущено как общая черта древнего воспитания, как то делает Рейтенфельс. Оно относится только к царевичу Алексею Алексеевичу, который действительно вел сидячую жизнь, потому что с особенной охотой и прилежанием занимался книжным учением. Ниже мы видим опровержение и подтверждение этому сказанию Рейтенфельса в тех данных, которые встретились нам в наших домашних источниках.
Первым, самым неотменным делом при рождении ребенка была особенная забота смерить долготу его роста и широту его объема, дабы по этой мере написать икону Ангела новорожденного, меру рождения дитяти. Такие иконы, по государеву указу, обычно поручали писать самым искусным иконописцам.
Эти иконы украшались богатыми окладами, как можно судить по описанию меры царевича Алексея Алексеевича. Само собой разумеется, что эта святыня находилась всегда в детской моленной, а в случае смерти – ставилась над гробами. Мера рождения Петра Великого находится также пред гробом Преобразователя в Петропавловском соборе в Петербурге.
Перейдем теперь к той стороне жизни детей, в которой сосредоточивались заботы и попечения вообще об их пребывании и содержании. Само собой разумеется, что заботы о здоровье детей распространялись и на всю обстановку их начального бытия, где каждый предмет, конечно, служил охраной их здоровья.
Одной из ближайших потребностей для помещения ребенка была колыбель: с нее мы и начнем наше описание. В колыбель в первый раз ребенка клали с особой молитвой, которая внесена и в старинные Требники; притом до крещения в колыбель его не клали. Царская колыбель своим устройством походила на зыбку, распространенную и теперь в простом народе. Она состояла из пялец, которые делались из точеных столбцов, двух длинных с яблоками на концах и двух поперечных. К длинным столбцам прибивались серебряные кольца с пробоями, а к кольцам прикреплялись или ремни лосиные, обшитые бархатом, или тесьмы шелковые и даже златотканые, на которых колыбель висела. Днище колыбели обшивали сафьяном и богатыми золотными тканями.
Колыбельные постели, или перины, всегда набивались лебяжьим пухом; исподние наволочки шили из полотна, а верхние, в рядовых случаях,– из тафты, камки и других шелковых тканей, а иногда и из бархата. В подобных случаях вместо перины употребляли бумажник, или тюшак (тюфяк) бумажный, набитый хлопчатой бумагой и поволоченный тафтой или камкой.
Одеяла изготовлялись, в зависимости от времени года, теплые и холодные. Теплые шили из золотных тканей и подбивали мехом бельим, лисьим, собольим, иногда горностаевым. Холодные одеяла делались из таких же золотных тканей, только не подбивались мехом. Впрочем, золотные одеяла употреблялись в праздничных случаях, обычные же шили из рядовых шелковых тканей. Праздничные богато украшались даже жемчугом и дорогими каменьями.
Колыбель для ребенка служила своего рода жилищем, избушкой, поэтому в колыбелях у детей висели небольшие иконы и особенно кресты с частицами св. мощей. В ризнице Московского Успенского собора сохраняются пять таких колыбельных крестов; на одном из них следующая надпись:
Как мы упомянули, ребенка клали в колыбель только после крещенья, и потому колыбели готовились спустя несколько дней после рождения ребенка. По-видимому, золотную колыбель дарила ребенку его крестная мать. В 1650 г. царевна Анна Михайловна одарила новорожденную царевну Евдокию Алексеевну на ее крестинах колыбелью. В 1652 г. царевна Татьяна Михайловна одарила новорожденную царевну Марфу Алексеевну полным набором колыбели с постелькой, изголовьем и одеялом.
При этом нужно заметить, что дорогие ткани со старых отставных колыбелей употребляли нередко на церковное строенье, т. е. на устройство каких-либо церковных одежд или других предметов, что почиталось благочестивой мыслью того времени, делом богоугодным и особенно благополезным в отношении самого дитяти. В 1633 г, мая 18-го, две золотные колыбели были вычищены, а в тех колыбелях сделаны оплечья к ризам.
В 1673 г., 27-го декабря, по указу царицы Натальи Кирилловны скроено в Новодевичьем монастыре из двух бывших колыбелей государя царевича Петра Алексеевича – «пять патрахелей29 да пятеры поручи30, в кроенье вышло колыбель меньшая вся да от другие колыбели вышли ушки». Но не только на поручи и патрахели, отставные колыбели употреблялись даже и на устройство хоругвей. В 1674 г., августа 28-го, царица Наталья Кирилловна делала в Успенский собор две новые хоругви, на каймы этих хоругвей и был употреблен бархат из отставной колыбели царевича Петра Алексеевича.
В других случаях колыбели переходили как бы по наследству от одного ребенка к другому. В 1674 г., октября 22-го, колыбель царевича Федора Алексеевича перешла к восьмилетнему царевичу Иоанну Алексеевичу с некоторым обновлением.
В колыбелях дети спали довольно долго, почему заготовка им новых колыбелей повторялась неоднократно. Царевич Алексей Мих. спал в колыбели и после перехода с рук мамы на руки дядьки, когда ему исполнилось пять лет. Теперь (в 1634) стал заботиться о его колыбели его дядька, боярин Борис Иванович Морозов31.
Когда царевичу Алекс. Михайловичу исполнилось восемь лет, он спал уже в особом чулане (альков).
Само собой разумеется, что колыбельное детское белье изготовлялось из тонкого (Тверского) полотна. Но некоторые предметы делались и из шелковых тканей. Таковы были, например, свивальны, или свивальники. Из них обыкновенные сшивались из сукна, а праздничные – из бархата. В 1681 г. царица царя Федора Алексеевича Агафья Семеновна Грушецких, беременная, заготовила к родам два свивальна: один из сукна червчатого, багрец с подкладкой из алой тафты; другой, более богатый,– из червчатого бархата, тоже с подкладкой из алой тафты, но притом обшитый кругом серебряным галуном. Роды были несчастны. Родился царевич Илья 11 июля, а 14 июля царица скончалась.
Когда младенец вырастал, ему мало-помалу, смотря по необходимости, готовили обычные одежды. В 1629 г., 21 ноября, восьмимесячному царевичу Алексею Михайловичу, из-за холодного времени, скроена шапочка, атлас червчат, круглая.
Затем, декабря 13-го, когда царевичу исполнилось ровно девять месяцев, ему скроена шуба, камка червчата клинчата. Когда царевичу исполнился год, 14 марта 1630 г. ему скроен зипун., камка шелк ал да бел корунками; подпушка камка желтая мелкотравная; подкладка тафта лазоревая.
Детская одежда почти ни в чем не отличалась от обычной одежды взрослых. У коротких одежд для детей длиннее делались только полы. Царевичи носили шапки обыкновенные с собольим околом и горлатные, тафьи, треухи, аракчины. Это был их головной убор. На сорочку, всегда с богатым ожерельем и подпоясанную шелковым поясом, надевали зипун, поверх которого носили ферези, кафтан становой, кафтанец, сарафанец, кибеняк, кабат, чугу. При этом втором платье употреблялся кушак тесьма или богатый пояс из металлических блях. Верхнее платье составляли: платно, опашень, охабень, однорядка, ферези ездовые, или ферезея, и шуба. Из нижнего платья известны порты и штаники, которые кроились иногда вместе с чулками и для зимнего времени подбивались мехом. Чулки редко бывали вязаные; они обычно шились из тафты и других легких тканей и на зиму также подбивались мехом. К обуви принадлежали ичедыки, род чулков из сафьяна, башмаки и чеботы, или короткие сапоги. Ичедыки носили с башмаками.
Относительно детской одежды нужно заметить, что она по богатству тканей и украшений нимало не отличалась от одежды взрослых, и ребенка обычно наряжали, чуть не с первых дней его рождения, как куколку. Обычное, или, по-нашему сказать, модное, украшение одежды составлял очень любимый стариной крупный и мелкий жемчуг.